переменчивой жизни, Давыдов отдавал в дорогу своим сыновьям...



Лишь в начале 1839 года Денис Васильевич узнал, что торжественное перенесение 
праха Багратиона высочайше утверждено на нынешнее лето. Он был несказанно рад 
этому известию и, конечно, волновался о самой траурно-парадной церемонии, быть 
при которой ему очень хотелось.

20 марта 1839 года он писал Алексею Петровичу Ермолову из Верхней Мазы в 
Петербург:

«Перемещение праха кн. Багратиона требует заблаговременного распоряжения и 
предписаний в те места, которые в этом деле должны несколько соучаствовать и 
коим нужно будет употребить несколько времени для приведения в исполнение 
предписанного. Места эти — синод и Владимирское губернское правление. Сверх 
того, если честь его перемещения возложена будет на меня (и на которую, впрочем,
 я имею все право и потому, что я был более времени, чем другие, адъютантом 
князя, и потому, что я подал мысль о перемещении его праха и хлопочу о том), то 
мне нужно будет получить на сие предписание военного министра заблаговременно, 
дабы иметь время распорядиться по сему случаю».

Он снова ждал и очень волновался. Наконец Денис Васильевич получил извещение 
управляющего инспекторским департаментом П. А. Клейнмихеля о том, что государь 
высочайше повелел перевезти прах Багратиона на Бородинское поле в сопровождении 
генерал-лейтенанта и кавалера Давыдова под почетным конвоем одного из 
расквартированных во Владимирской губернии кавалерийских полков. Траурному 
кортежу предписывалось прибыть к Бородинскому полю 22 июля, где и должно в этот 
день состояться торжественное перезахоронение праха полководца у подножия 
недавно сооруженного памятника Славы «с положением на этом месте мраморной и 
чугунной досок с приличною надписью».

Денис Васильевич тут же, ясным делом, начал составлять проекты этой «приличной 
надписи»: «Князь Багратион Петр Иванович... закален в боевом огне на приступах 
Очакова и Праги... Око и десница Суворова в Италии... Щит чести русского оружия 
в Пруссии, Финляндии, во Фракии и России... Враг врагу противившемуся, друг 
побежденному... Любовь и надежда Русского солдата везде и всюду... В роковой 
день священного Бородинского боя он пал... Здесь покоится прах его. 
Благословите!..»

Давыдов, узнав, что для почетного конвоирования отряжен Киевский гусарский полк,
 для уточнения деталей церемонии сносился с командиром 6-й легкой кавалерийской 
дивизии генерал-лейтенантом Гельфрейхом, в чьем подчинении находился этот полк, 
а также с другими воинскими начальниками, уточнял маршрут движения и 
произведение всех торжественных эволюций. Он снова был возбужден, порывист и 
деятелен.

Однако этого торжества, к которому он так готовился, увидеть ему было не 
суждено...

22 апреля 1839 года около 7 часов утра на 55-м году жизни Денис Васильевич 
скоропостижно скончался апоплексическим ударом в своем имении Верхняя Маза.

Жуковский на эту скорбную весть отозвался искренними печальными стихами:

		И боец — сын Аполлона,
		Мнил он гроб Багратиона
		Проводить в Бородино, —
		Той награды не дано:

		Вмиг Давыдова не стало!
		Сколько славных с ним пропало
		Боевых преданий нам!
		Как в нем друга жаль друзьям!..

И все-таки по невероятному стечению обстоятельств они вновь встретились уже 
после смерти — прославленный полководец Багратион и его верный боевой адъютант, 
лихой гусар, поэт и партизан Денис Давыдов, которого князь Петр Иванович с 
любовью называл своим меньшим братом. Когда прах Дениса Васильевича в 
соответствии с давним обычаем по истечении 6 недель содержания в склепе под 
алтарем Верхнемазинской церкви был привезен в Москву для захоронения в 
Ново-Девичьем монастыре подле родовых могил его предков, в этот самый день 
первопрестольная столица под печальный гул колоколов встречала траурный кортеж, 
сопровождавший покрытый боевыми знаменами и цветами гроб Багратиона...

...А в далекой степной Верхней Мазе в приземистом и длинном барском деревянном 
доме под окнами кабинета, где с размаху остановилось сердце Дениса Васильевича, 
хлопотали, ставя на крыло подросших птенцов, веселые ласточки, за которыми он 
так любил следить в минуты раздумий, катилось по бесконечно-просторному 
безоблачному небу знойное солнце, а за приспущенными шторами в рабочей комнате