| |
С Кавказа пришло горькое известие, что во время высадки русского десанта на
мысе Адлер в рукопашной схватке с горцами пал старый добрый приятель Давыдова и
прекрасный писатель Александр Бестужев-Марлинский, тело которого так и не было
найдено...
Потом осенью на 77-м году жизни скончался милейший и добрейший Иван Иванович
Дмитриев, сильно скорбевший по Пушкину и беспрестанно повторявший в последнее
время: «Думал ли я дождаться такого с ним катастрофа!.. Думал ли я пережить
его!..» Пережил он своего любимца, как оказалось, совсем ненадолго...
А жизнь меж тем продолжалась.
Подошла пора отвозить старших сыновей в Петербург для устройства их на учебу.
Денис Васильевич отправился с мальчиками в дорогу. Снова он волновался и
хлопотал, однако дело вроде бы обрешилось более-менее удачно. Младшего,
Николеньку, он, как и предполагал, успешно пристроил в Училище правоведения,
где почетным попечителем числился добродушный и рассеянный принц Петр
Георгиевич Ольденбургский. Спервенцем же, Василием, все вышло ладно не до
конца: экзамен в Институт путей сообщения он выдержал, но лишь по 5-му классу.
А отцу хотелось, конечно, чтобы он проходил не иначе как классом или двумя
старше. Поразмыслив, Денис Васильевич, порешил оставить Василия покуда у своей
сестры Александры Васильевны Бегичевой, жившей с семейством своим в эту пору
уже в Петербурге, с тем чтобы сын позанимался под ее присмотром с расторопными
и хваткими столичными репетиторами и вновь бы держал экзамен в тот же самый
институт.
Занятый этими хлопотами, Давыдов почти не бывал у своих друзей. Петербург без
Пушкина казался ему пустынным, неприветливым и зябким. Едва завершив дела, он
поспешил из него уехать.
Тяжело переживаемое горе и семейные хлопоты, видимо, послужили причиною тому,
что Денис Васильевич оказался в стороне от отмечаемых в этом году торжеств по
случаю 25-летия победной войны 1812 года. В самый разгар церемониальных смотров
и парадов он уехал со всем семейством в Верхнюю Мазу в надежде на свое
излечение свежим и сухим степным воздухом.
Но память, конечно, возвращала его к незабытым событиям, немеркнущая слава
которых озаряла и эти дни. И вновь перед мысленным взором Давыдова представали
герои той великой и многострадальной годины, живые и павшие, и первою среди них
ему, конечно, виделась величественная и гордая фигура князя Петра Ивановича
Багратиона. Вспоминалась и сиротливо затерянная в безвестности его могила возле
старенькой, покосившейся часовни в Симах Владимирской губернии, куда он однажды
ездил, чтобы поклониться праху своего любимого командира. Разве так должен быть
упокоен один из храбрейших полководцев отечества, верный ученик и соратник
Суворова и Кутузова? Место его праха лишь там — на поле его славы и бессмертия,
на Бородинском поле!
30 октября 1837 года Давыдов написал взволнованную и обстоятельную записку на
имя продолжавшего пребывать в фаворе у государя брата Михаила Орлова —
председателя государственного совета, генерал-адъютанта, графа Алексея
Федоровича Орлова, — в которой и высказал предложение о достойном
перезахоронении праха и увековечивании памяти князя Багратиона. Вскоре стало
известно, что государь, с которым всеподданнейше снесся Орлов, соизволил к
ходатайству генерал-лейтенанта Давыдова отнестись благосклонно. Дело, как
говорится, двинулось по державным инстанциям...
Оставалось — ждать.
Весь 1838 год Денис Васильевич прожил в Верхней Мазе почти безвыездно.
Здоровье то будто бы налаживалось, то вдруг снова ухудшалось. «Мучили
ревматизмы», — как писал он в письмах к друзьям. Литературная работа что-то
застопорилась. Стихи на ум не шли. Да и проза едва продвигалась. Записки о
польской войне, начало которых он так живо обсуждал с Пушкиным, лежали
незавершенными. Прервалась где-то на середине и полемическая статья, которую
Давыдов писал для «Современника» в тот роковой февральский день, когда вдруг со
страшною вестью пришел Баратынский... Лишь в свою памятную потаенную тетрадь он
продолжал делать иногда краткие, иногда пространные записи о примечательных, на
его взгляд, фактах, событиях, людях. Большею частью эти записки касались
Алексея Петровича Ермолова, который хотя и был призван царем в столицу, но
продолжал пребывать в высочайшей немилости, поскольку не собирался менять своих
прежних убеждений. Это как раз подчеркивал и особо отмечал целиком единодушный
со старшим двоюродным братом Давыдов:
«...Государь сказал ему: «Я хочу вас всех, стариков, собрать около себя и
беречь, как старые знамена», — это были лишь слова... После этих довольно
милостивых слов последовало полное неблаговоление к Ермолову, которому
предложили место председателя в генерал-аудиториате... Ермолов отказался под
|
|
