— Пушкин... Пушкина нет более!.. — выдохнул он и протянул Денису Васильевичу 
скомканный и отсыревший лист «Литературных прибавлений к «Русскому инвалиду».

Еще не поняв и не осмыслив страшного известия, Давыдов машинально расправил 
газетный лист. Взор его упал на краткую заметку, обведенную рамкой:

«Солнце нашей Поэзии закатилось! Пушкин скончался, скончался во цвете лет, в 
середине своего великого поприща!.. Более говорить о сем не имеем силы, да и не 
нужно; всякое Русское сердце знает всю цену этой невозвратимой потери, и всякое 
Русское сердце будет растерзано. Пушкин! Наш поэт! Наша радость, наша народная 
слава!..»

Строчки затуманились и, качнувшись, поплыли перед глазами...

Горе было чудовищным, невероятным, необъяснимым.

Лишь на следующий день Давыдов нашел в себе силы, чтобы написать в Петербург 
Вяземскому:



«Милый Вяземский! Смерть Пушкина меня решительно поразила; я по сю пору не могу 
образумиться. Здесь бог знает какие толки. Ты, который должен все знать и 
который был при последних минутах его, скажи мне, ради бога, как это случилось, 
дабы я мог опровергнуть многое, разглашаемое здесь бабами обоего пола. 
Пожалуйста, не поленись и уведомь обо всем с начала до конца, и как можно 
скорее.

Какое ужасное происшествие! Какая потеря для всей России! Uraiment une calamite 
publique![66 - Воистину общественное бедствие! (франц.).] Более писать, право, 
нет духа. Я много терял друзей подобною смертию на полях сражений, но тогда я 
сам разделял с ними ту же опасность, тогда я сам ждал такой же смерти, что 
много облегчает, а это бог знает какое несчастие! А Булгарины и Сенковские живы 
и будут жить, потому что пощечины и палочные удары не убивают до смерти.

Денис».


Вяземский откликнулся пространным письмом от 9 февраля 1837 года, в котором 
довольно подробно изложил и саму несчастную дуэльную историю, и события, ей 
предшествующие. Писал он и о всенародном горе:

«Смерть его произвела необыкновенное впечатление в городе, то есть не только 
смерть, но и болезнь и самое происшествие. Весь город, во всех званиях общества,
 только тем и был занят. Мужики на улицах говорили о нем... Участие, которое 
было принято публикою и массою в этом несчастье, могло бы служить лучшим 
возражением на письмо Чаадаева, и Чаадаев, глядя на общую скорбь, нанесенную 
несчастьем одного лица, должен был бы признаться, что у нас есть отечество, 
есть чувство любви к отечеству, есть живое чувство народности...»

Князь Петр Андреевич передавал и последний пушкинский наказ своим друзьям по 
жизни и соратникам по российской словесности:

«...Более всего не забывайте, что Пушкин нам всем, друзьям своим, как истинным 
душеприкащикам, завещал священную обязанность оградить имя жены его от клеветы. 
Он жил и умер в чувстве любви к ней и в убеждении, что она невинна, и мы 
очевидцы всего, что было проникнуто этим убеждением; это главное в настоящем 
положении.

Адские козни опутали их и остаются еще под мраком. Время, может быть, раскроет 
их...»

Смерть любезного Александра Сергеевича настолько потрясла и поразила Давыдова, 
что он слег. Появились глухие ноющие боли в груди, сопровождаемые удушьем. Ему 
не хватало воздуху, и потому окна в его кабинете, несмотря на холод, почти все 
время держали открытыми. Врата определяли признаки нервической астмы.

Лишь почти через месяц Денис Васильевич смог ответить Вяземскому:

«Я все был нездоров, мой милый Вяземский, и только что теперь собрался писать к 
тебе и благодарить тебя за письмо твое... Веришь ли, что я по сю пору не могу 
опомниться, так эта смерть поразила меня!..»

Давыдов приходил в себя медленно. Он с тоскою понимал, что утрата Пушкина для 
него не может быть восполнена ничем и никогда. В душе с его погибелью 
образовалась какая-то зияющая пустота.

В этот несчастный год к великой печали, связанной с кончиною Пушкина, 
добавились и другие печали.