честолюбия, — но без духа и характера, как белокурая кокетка, в чем я не ошибся.
 Мне Строганов рассказал весь разговор его с ним; весь, — с доски до доски! Как 
он, видя беду неминуемую, признался ему, что писал этот пасквиль на русскую 
нацию немедленно по возвращении из чужих краев, во время сумасшествия, в 
припадках которого он посягал на собственную свою жизнь; как он старался 
свалить всю беду на журналиста и на ценсора, — на первого потому, что он 
очаровал его (Надеждин очаровал!) и увлек его к позволению отдать в печать 
пасквиль этот, — а на последнего за то, что пропустил оный. Но это просто гадко,
 а что смешно, это скорбь его о том, что скажут о признании его умалишенным 
знаменитые друзья его, ученые Balanche, Lamene, Guisot и какие-то немецкие 
Шустера — метафизики! Но полно; если б ты не вызвал меня, я бы промолчал о нем, 
я не люблю разочаровывать; впрочем, спроси у Тургенева, который на днях поехал 
в Петербург, он, может, расскажет происшествие это не так...»

В эти самые дни Давыдов, дыша полемическим запалом, написал свою сразу ставшую 
известной «Современную песню», где наотмашь, по-гусарски, хлестнул разящей 
насмешкой по разного рода высокопарным болтунам, которые свои замашки векового 
дремучего барства не прочь прикрыть модными либеральными словесами:

		Всякий маменькин сынок,
		Всякий обирала,
		Модных бредней дурачок
		Корчит либерала.

		Деспотизма сопостат,
		Равенства оратор, —
		Вздулся, слеп и бородат,
		Гордый регистратор.

		Томы Тьера и Рабо
		Он на память знает
		И, как ярый Мирабо,
		Вольность прославляет.

		А глядишь: наш Мирабо
		Старого Гаврило
		За измятое жабо
		Хлещет в ус да в рыло.

		А глядишь: наш Лафает,
		Брут или Фабриций
		Мужиков под пресс кладет
		Вместе с свекловицей...

Знавший цену истинному либерализму, не убоявшемуся с оружием в руках выступить 
против самодержавия на Сенатской площади, а потом безропотно и гордо нести свою 
тяжкую долю на сибирских рудниках, Давыдов клеймил новоявленных ряженых, для 
которых чистые покровы свободы нужны были лишь для того, чтобы покрасоваться на 
публике в этом привлекательном одеянье.

В своем прямодушии и полемическом задоре Давыдов, может быть, где-то, как 
говорится, и хватил через край. Но это, пожалуй, можно было понять: уязвленный 
в лучших чувствах воина, патриота и гражданина, он в соответствии со своей 
кипучей натурой не очень заботился о выборе выражений, поскольку вступался в 
данном случае за самое святое — за свою родину, за свой народ.



А потом был беловато-серый, придавленный низкими тучами, ничем не 
примечательный февральский день 1837 года.

Денис Васильевич, вставший по солдатской привычке рано, с утра сидел в своем 
кабинете и работал над новою статьей для «Современника», навеянной последними 
европейскими событиями. Она называлась «Мысли при известии о неудачном 
предприятии на Константину французских войск в 1836 году». Она опять получалась 
острою, полемическою и, конечно, злободневною. Денис Васильевич снова сражался 
в ней с клеветниками и хулителями России:

«Кто из нас не заметит явной и всеобщей ненависти к России чужеземных историков,
 журналистов и большей части писателей? Везде, где коснутся они России, ее 
государей, вождей, народа и войска, везде возводят на них клеветы. Не 
благоразумнее ли поступили бы враги наши, если б к общему ополчению гортаней и 
перьев присоединили бы и логику...»

Дверь неожиданно распахнулась. В кабинет прямо в заснеженной шубе вошел 
Баратынский, глядя куда-то мимо него покрасневшими, должно быть, ничего не 
видящими глазами. Он был без шапки: то ли так и вышел из дому, то ли обронил 
где-то дорогой. Со спутанных волос его на лицо стекала ручейками талая вода, 
мешаясь со слезами.