«Дурову я знал, потому что я с ней служил в арьергарде во все время отступления 
нашего от Немана до Бородина. Полк, в котором она служила, был всегда в 
арьергарде, вместе с нашим Ахтырским гусарским полком. Я помню, что тогда 
поговаривали, что Александров женщина, но так, слегка. Она очень уединена была 
и избегала общества столько, сколько можно избегать его на биваках. Мне 
случилось однажды на привале войти в избу вместе с офицером того полка, в 
котором служил Александров, именно с Волковым. Нам хотелось напиться молока в 
избе (видно, плохо было, что за молоко хватились — вина не было капли). Там 
нашли мы молодого уланского офицера, который, только что меня увидел, встал, 
поклонился, взял кивер и вышел вон. Волков сказал мне: это Александров, который,
 говорят, женщина. Я бросился на крыльцо — но он уже скакал далеко. 
Впоследствии я ее видел во фронте, на ведетах, словом, во всей тяжкой того 
времени службе, но много ею не занимался, не до того было, чтобы различать, 
мужского или женского она роду; эта грамматика была забыта тогда».

Тут же Денис Васильевич указал на некоторые противоречия и недосмотры, которые 
он опытным зорким глазом усмотрел в «Записках» Дуровой. Потом побранил 
Сенковского за его бездумно-шутовское обращение с рецензиями на книги. А заодно 
сообщил о своих домашних новостях:

«Я еду или... переселяюсь со всей семьей в Москву, в сентябре, — или, лучше 
сказать, жена едет со всем моим народишком, а я остаюсь еще в степях для 
рысканья за зайцами, лисицами и волками и не прежде буду в Москву, как в конце 
октября; пиши ко мне туда и адресуй письма на Пречистенку в мой собственный дом,
 бывший Бибиковой. Прости».

Вскоре к Денису Васильевичу пришло августовское письмо Пушкина, в котором он 
сетовал на нестерпимую лютость цензуры...

Подобные письма, по понятным причинам, конечно, пересылались не почтой, а с 
надежной оказией.

Оставались считанные месяцы жизни Пушкина, но оба они, не ведая о том, целиком 
были заняты общими заботами о журнале, с нетерпением ждали выхода каждого 
номера «Современника».

13 октября 1836 года Давыдов писал Пушкину:

«Я совсем переселился в Москву; живу в собственном доме на Пречистенке (бывшем 
доме Бибиковой). Слышу, что вышел 3 номер «Современника», в котором и 
«Партизаны» мои и Башилов, — пожалуйста, присылай скорее этот номер, дай 
взглянуть на моих детищ; да не забудь прислать и пострадавшего в битве с 
ценсурою, ты давно мне это обещал; мне рукопись эта и потому нужна, что нет у 
меня черновой; черт знает куда делась...»

В это время в обществе уже бушевала буря, вызванная напечатанием в № 15 журнала 
«Телескоп» Надеждина одного из «Философических писем» Чаадаева. «Басманный 
философ», как называли Петра Яковлевича в Москве по месту жительства его на 
Новой Басманной, при всей его блестящей начитанности а беспощадной логичности 
мышления отличался чрезвычайной крайностью воззрений.

Отвергая со справедливым пафосом духовную нищету самодержавия и гневно 
протестуя против «жалкой действительности», автор «Философического письма» 
обрушился и на русский народ, обвиняя его в том, будто он явился в мир «без 
наследства», лишен «развития собственного, самобытного», не породил «ни одной 
великой истины» и потому «не приобщил ни одной идеи к массе идей человечества». 
Даже декабризм, к которому он сам тяготел когда-то в молодости, вызвал у него 
лишь прямое и жестокое осуждение.

Пушкин, глубоко оскорбленный, как и многие другие передовые и мыслящие люди в 
лучших своих патриотических чувствах, споривший с Чаадаевым и ранее, вступил с 
ним в блистательную эпистолярную полемику. Поддержав его в критике современной 
общественной жизни, поэт непримиримо выступил против огульного и высокомерного 
охаивания России, ее народа, ее истории:

«Что же касается нашей исторической ничтожности, то я решительно не могу с вами 
согласиться... Клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить 
отечество, или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой 
нам бог ее дал».

В этом непреложном споре Давыдов, конечно, всем своим горячим и возмущенным 
сердцем был на стороне Пушкина. Смутили Дениса Васильевича не только многие 
положения «Философического письма», но и то, что поведение автора после 
обрушившегося на него и на издателей «Телескопа» официального гонения было 
отнюдь не безупречным. 23 ноября Давыдов писал об этом Пушкину из Москвы:

«Ты спрашиваешь о Чедаеве? Как очевидец я ничего не могу тебе сказать о нем; я 
прежде к нему не езжал и теперь не езжу. Я всегда считал его человеком 
начитанным и, без сомнения, весьма умным шарлатаном в беспрерывном пароксизме