Чернецов тут же попросил разрешения у Давыдова зарисовать его во весь рост для 
изображения в одной из своих картин.

— Удобнее всего это исполнить в моей квартире, — предложил Жуковский, 
обратившись к художнику. — Завтра у меня Гоголь для близких друзей читает 
своего «Ревизора». Будет и наш славный поэт-партизан. Милости прошу и вас, 
любезный Григорий Григорьевич, к пяти часам пополудни. Совместите, как 
говорится, полезное e приятным: и набросок свой сделаете с Дениса Васильевича, 
и Гоголя послушаете. Комедия, которую он сочинил, чудо как хороша и презабавна, 
а в его исполнении — и тем паче!..

Вечер чтения «Ревизора» тоже останется для Давыдова незабываемым...

Удачно провел Денис Васильевич в Петербурге и свою «рекогносцировку» 
относительно определения на учебу своих сыновей. Посовещавшись с друзьями и 
приятелями, он надумал определить старшего, Василия, в Институт путей сообщения,
 а второго, Николая, — в Училище правоведения. С радостью узнал, что должность 
главноуправляющего путей сообщения с недавних пор исполнял его старый приятель 
по Отечественной войне, любимец Кутузова Карл Федорович Толь. Ему же был 
подведомствен и интересовавший Давыдова институт. Толь принял Дениса 
Васильевича с большим вниманием и радушием, обещал свое полнейшее содействие, 
сообщил подробные сведения о занятиях и порядках во вверенном его попечению 
учебном заведении.

Столь же обстоятельные справки навел Давыдов и об Училище правоведения, а 
заодно и о Военно-топографическом училище, которым, как оказалось, командовал 
его старый сослуживец еще по прусской и финской кампаниям 
генерал-квартирмейстер Федор Федорович Шуберт.

Поездкою в Петербург Денис Васильевич был чрезвычайно доволен по всем статьям. 
Вернувшись в Москву в самом начале масленицы, он писал жене в Верхнюю Мазу:

«Словом, скажу тебе — я счастлив, что побывал в Петербурге. Могу сказать, что 
недаром съездил и именно в этот-то год и надлежало мне быть там... Надо было 
видеть мою деятельность!»

Он был действительно счастлив.



По возвращении из столицы Дениса Васильевича долго не покидало чувство 
окрыленноста и кипучего ощущения полноты жизни. Он еще раз воочию убедился в 
любви и доверенности своих лучших друзей, особенно Пушкина. Искренние беседы с 
глазу на глаз в его доме с достаточною ясностью выявили и единомыслие, и 
взаимно притягательную силу их родственных душ.

Давыдов вновь вспоминал, как взволновало и растрогало Александра Сергеевича 
сибирское письмо, которое он привез ему в подарок из Москвы. Это письмо было 
адресовано Екатерине Орловой, бывшей Раевской, и писано ее сестрою Марией 
Волконской из далеких Петровских заводов, где томились «во мраке заточения» 
осужденные декабристы. В нем были строки о «Повестях Белкина», каким-то чудом 
дошедших до не сломленных духом каторжников, и Денис Васильевич, прочитавший 
это послание у Орловых, тотчас же решил переписать его для Пушкина. В письме, в 
частности, говорилось:

«Повести Пушкина, так называемые Белкина, являются здесь настоящим событием. 
Нет ничего привлекательнее и гармоничнее этой прозы. Все в ней картина. Он 
открыл новые пути...»

Ясные голубые глаза Александра Сергеевича, прочитавшего эти слова, повлажнели и 
подернулись дымкой боли и грусти, пальцы и губы его дрожали.

— Вот она, наша с вами истинная критика и признание, — сказал он глухим, 
прерывающимся голосом. — Никогда не забуду, Денис Васильевич, сего вашего 
бесценного подарка!..

Живым продолжением их сердечных петербургских встреч явилась переписка, которая 
оживилась в эту пору с необыкновенной силой.

Еще в Москве Давыдов получил удивительно теплое письмо Пушкина, в котором он 
впервые за долгие годы знакомства и дружбы перешел с несколько церемониального 
вы на сердечное ты. Об этом Денис Васильевич давно просил его, однако Александр 
Сергеевич, благоговевший перед опытом и летами славного поэта-партизана, все 
никак не решался одолеть эту невидимую, но тем не менее как бы разделяющую их 
возрастную грань. И теперь наконец она была преодолена. Кроме всего прочего, 
Пушкин хотел обговорить и материальную сторону участия Давыдова в 
«Современнике». В этих делах он был, как известно, чрезвычайно заботлив и 
щепетилен.