| |
Забыв жену, детей, не только что журнал!
Эдакие признания редактора всех трогали и веселили, однако подписке на
«Благонамеренный» отнюдь не способствовали, доведя издателя, как вы знаете, до
разорения... Впрочем, хватит о делах журнальных! Давайте-ка подумаем, как гостя
дорогого, Дениса Васильевича, отшельника нашего степного, поладнее представить
всему петербургскому литературному свету и почтить по достоинству его добрую
славу — и партизанскую, и поэтическую, и военно-историческую? В кои-то веки он
в столицу выбрался!..
— Пожалуй, не только литературному свету его явить надобно, — рассудил
Жуковский. — Но и государю представить, и наследнику-цесаревичу... Даст бог,
это к пользе Дениса Васильевича послужит. Эдакую заботу я, как водится, возьму
на себя. И вечер у меня устроим в его честь с приглашением лучших столичных
писателей.
— И самого его заставить почитать новые творения надобно непременно! —
подсказал Вяземский.
— Право, милые мои, мне неловко даже утруждать вас столькими хлопотами, —
пытался возражать взволнованный и растроганный Денис Васильевич.
— Искреннее дружество и сердечная привязанность, которую мы к вам испытываем,
не может быть в тягость! — ответил за всех Пушкин.
Друзья действительно не пожалели ни сил, ни времени для того, чтобы этот приезд
Давыдова в северную столицу стал его своеобразным литературным и общественным
триумфом.
«Кланяйся Жуковскому и Пушкину; вы трое сделали то, что я о кратковременном
пребывании моем в Петербурге вспоминаю с душевным удовольствием», — писал Денис
Васильевич Вяземскому вскоре после отъезда.
Девять дней, проведенных им в стольном граде Петра, слились в его памяти в одно
непрерывное «празднество души». В эти дни он по обыкновению обедал у радушных
Вяземских, а ужинал в милом семействе Пушкина.
На диво удался и вечер, устроенный в его честь в казенной квартире Жуковского
на Большой Миллионной по соседству с Зимним дворцом, в доме, принадлежавшем в
свое время камергеру Шепелеву, а потом приобретенном императрицей Елизаветой и
считавшемся с той поры как бы дворцовым флигелем. Здесь в пятницу, 25 января,
собрался весь цвет литературного Петербурга: Пушкин, Вяземский, Крылов, Плетнев,
Владимир Одоевский, молодой Гоголь, Тепляков и много других. И все внимание
было обращено к поэту-партизану. «Из 25 умных людей я один господствовал, все
меня слушали», — делился своим восторгом но поводу этого памятного вечера Денис
Васильевич в письме к жене.
Потом, как и обещал любезный Василий Андреевич, состоялось представление
Давыдова государю и наследнику. Николай I был подчеркнуто любезен. Говорил о
предметах малозначительных. Денис Васильевич еще раз убедился, что в его
взаимоотношениях с царем ничего не переменилось и вряд ли когда переменится.
Однако все равно он был благодарен Жуковскому, устроившему эту встречу, за его
дружескую заботу.
После представления высочайшим особам он вместе с тем же Василием Андреевичем
обошел весь Эрмитаж, осмотрел, конечно, не без волнения знаменитую Военную
галерею, где среди изображений героев 1812 года, писанных знаменитым английским
художником Доу, красовался и его парадный портрет в красном лейб-гусарском
доломане, какого он в пору Отечественной войны уже не носил. Денису Васильевичу
сразу припомнилось, как в 1822 году он получил уведомление из Главного штаба о
том, что с высочайшего соизволения живописцу Доу предложено написать его
портрет для Военной галереи. О там же писал и сам художник, прося
героя-партизана для этой цели прибыть в Петербург. Денис Васильевич в эту пору
пребывал в самых расстроенных чувствах: ему тогда в очередной раз отказали в
просьбе о переводе на Кавказ к Ермолову. Причем отказали в самой
пренебрежительной форме. Будучи оскорбленным, он сослался на болезнь и
позировать в Петербург не поехал. Доу же он послал копию с собственного
наиболее похожего, по его мнению, портрета работы Лангера и учтивое письмо, в
котором просил художника воспользоваться сим изображением вместо живого
оригинала, что талантливый мастер-портретист и сделал с большим искусством...
Приезд Давыдова в Петербург, кстати, чрезвычайно заинтересовал другого
известного живописца — Григория Чернецова, писавшего в эту пору до велению
государя две картины военных парадов на Марсовом поле. С ним Дениса Васильевича
познакомил Жуковский. Вид он имел весьма примечательный: несуразно длинная и
тощая фигура в черном сюртуке, который болтался на нем, как на вешалке, столь
же удлиненное, похожее на лошадиное лицо с приплюснутым, будто невзначай
стесанным носом, спутанные бакенбарды на худых щеках и небольшой
аккуратно-кокетливый кок над высоким обрывистым лбом. Более всего поражали его
глаза — широко распахнутые, внимательные и грустные.
|
|
