| |
...Знайте ж крепость нашей силы!
Вы зачем сюда пришли?
Иль не стало на могилы
Вам отеческой земли? —
Много в этот год кровавый,
В эту смертную борьбу
У врагов ты отнял славы,
Ты, боец чернокудрявый
С белым локоном на лбу!
Удальцов твоих налетом —
Ты их честь, пример и вождь —
По полям и по болотам,
Днем и ночью, в вихрь и дождь,
Сквозь огни и дым пожара
Мчал — с неистовой толпой,
Вездесущ, как божья кара —
Страх нежданного удара,
И нещадный, дикий бой!
Лучезарна слава эта,
И конца не будет ей!
Но такие ж многи лета
И поэзии твоей!
Не умрет твой стих могучий,
Достопамятно-живой,
Упоительный, кипучий
И воинственно летучий,
И разгульно-удалой...
Сохранится собственноручное свидетельство Николая Васильевича Гоголя, что у
Пушкина, прочитавшего эти полнозвучные, мощные по мысли и чувству стихи,
напечатанные в журнале, на глазах выступили слезы... «У кого не брызнут слезы
после таких строф? — вопрошал в раздумье Гоголь. — Стихи его, точно разымчивый
хмель; но в хмеле слышна сила высшая, заставляющая его подниматься кверху».
Все тою же сердечной оставалась дружеская и творческая связь Давыдова с
Жуковским. Из Верхней Мазы он посылал Василию Андреевичу в Петербург свои стихи,
военно-исторические записки и статьи. Тот их всегда читал с великим вниманием,
делал пометки на листах своими излюбленными красными чернилами, давал полезные
и ценные советы. Если же иногда по занятости своей Жуковский задерживал
рукопись, то сопровождал ее по обыкновению шутливо-дружеским извинительным
стихотворным посланием, вроде этого, отправленного им Денису Васильевичу в 1835
году вместе с очередным собственным изданием «Для немногих», в котором он, как
известно, небольшими тетрадками в 12-ю долю листа печатал свои переводы
немецких поэтов-романтиков в малом числе экземпляров, предназначенных
исключительно для близких друзей:
Мой друг, усатый воин,
Вот рукопись твоя;
Промедлил, правда, я,
Но, право, я достоин,
Чтоб ты меня простил!
Я так завален был
Бездельными делами,
Что дни вослед за днями
Бежали на рысях,
А я и знать не знаю,
Что было в этих днях.
Все кончив, посылаю
Тебе твою тетрадь;
Сердитый лоб разгладь
И выговоров строгих
Не шли ко мне, Денис!
Терпеньем ополчись
Для чтенья рифм убогих
В журнале «Для немногих».
В нем много пустоты;
Но, друг, суди не строго:
Ведь из немногих ты
Таков, каких не много!
Спи, ешь и объезжай
Ты коней быстроногих,
Как хочешь, — только знай,
Что я, друг, как не многих
Люблю тебя. — Прощай!
Когда Пушкин на полученную у государя ссуду в 20 тысяч рублей издал свою
«Историю Пугачевского бунта», он, хорошо зная, что ее с нетерпением ожидает
|
|
