мечтательный полет души и змеиное шипение сплетен; и головокружительное кипение 
страсти и горько-трезвое осознание непреодолимости суровых жизненных 
обстоятельств... Пожалуй, никогда прежде он не испытывал и такого бурного 
прилива творческих сил, как в эти три года.

«Без шуток, от меня так и брызжет стихами, — признавался он в одном из писем 
Вяземскому. — Золотарева как будто прорвала заглохший источник. Последние стихи 
сам скажу, что хороши, и оттого не посылаю их тебе, что боюсь, как бы они не 
попали в печать, чего я отнюдь не желаю... Уведомь, в кого ты влюблен? Я что-то 
не верю твоей зависти моей помолоделости; это отвод. Да и есть ли старость для 
поэта? Я, право, думал, что век сердце не встрепенется и ни один стих из души 
не вырвется. Золотарева все поставила вверх дном: и сердце забилось, и стихи 
явились, и теперь даже текут ручьи любви, как сказал Пушкин. A propos[56 - 
Между прочим (франц.).], поцелуй его за эпиграф в «Пиковой даме», он меня 
утешил воспоминанием обо мне...»

Последний, неистовый и страстный роман Давыдова, конечно, с самого начала был 
обречен на печальную развязку. Так он и закончится. Не в силах ничего изменить 
в их отношениях, они будут рваться друг к другу и понимать, что соединение двух 
сердец невозможно, будут писать пылкие сбивчивые письма, мучиться разлукой и 
ревностью. Наконец Евгения в отчаянии выйдет замуж за немолодого отставного 
драгунского офицера Василия Осиповича Мацнева. А Денис Васильевич, как 
говорится в таких случаях, смиренно возвратится в свое твердое семейное лоно.

Но памятью об этой любви останется большой лирический цикл стихотворений, 
искренний, пылкий и нежный, посвященный Евгении Дмитриевне Золотаревой, о 
котором восхищенный Белинский впоследствии напишет:

«Страсть есть преобладающее чувство в песнях любви Давыдова; но как благородна 
эта страсть, какой поэзии и грации исполнена она в этих гармонических стихах. 
Боже мой, какие грациозно-пластические образы!»

Светлое и протяжное эхо последней любви Давыдова благотворно отзовется и на его 
прозе. Именно в эти три года он напишет значительную и, по всей вероятности, 
лучшую часть своих военно-исторических записок, среди которых «Встреча с 
великим Суворовым», «Встреча с фельдмаршалом графом Каменским», «Урок 
сорванцу»[57 - Первоначальное название «О том, как я, будучи штаб-ротмистром, 
хотел разбить Наполеона».], «Воспоминание о сражении при Прейсиш-Эйлау», 
«Занятие Дрездена» и обстоятельная, острополемическая статья «Мороз ли истребил 
французскую армию в 1812 году?».

Почти все эти работы, причем буквально одна за другою, появились в журнале 
«Библиотека для чтения», редактируемом Сенковским, и вызвали смелостью многих 
суждений живой интерес читающей публики, горячую похвалу друзей Давыдова и 
глухое недовольство верхов и официальных историографов вроде 
услужливо-хитроватого Александра Ивановича Михайловского-Данилевского. Кстати, 
надо сказать, что большинство очерков, статей и военно-исторических записок 
Дениса Васильевича, печатавшихся в этом журнале, выходили в свет ощутимо 
искореженными цензурой и произвольной редакторскою правкой.

Розово-благополучный, всегда надушенный и напомаженный, с тщательно уложенными 
кудряшками на голове редактор «Библиотеки для чтения» Осип Иванович Сенковский, 
ученый-ориенталист, писатель и журналист, печатавшийся под претенциозным 
псевдонимом «Барон Бромбеус», почитал себя изрядным стилистом и имел великую 
страсть выглаживать проходящие через него рукописи до утюжного блеску. Особенно 
доставалось Давыдову с его живописно-угловатым, неподражаемым слогом, и это, 
конечно, выводило из себя поэта-партизана. На редакторское самоуправство он 
сетовал Пушкину, и тот, как мог, утешал его:

— Сенковскому учить вас русскому языку, Денис Васильевич, все равно, что евнуху 
учить Потемкина!..



Любовь, закружившая Давыдова на целых три года, нисколько не отдалила его от 
друзей. Связи с ними в это время, пожалуй, еще более укрепились и упрочились. 
Все ближе и сердечнее, например, становились его отношения с Николаем Языковым.

В 1835 году в «Московском наблюдателе» появилось новое стихотворное послание 
Языкова к Давыдову, получившее широкий общественный и литературный резонанс:

		Славы звучной и прекрасной
		Два венка ты заслужил!
		Знать — Суворов не напрасно
		Грудь твою перекрестил;
		Не ошибся он в дитяти:
		Вырос ты — и полетел,
		Полон всякой благодати,
		Под знамена русской рати
		Горд и радостен и смел...