Повесть, дочитанная до конца Александром Сергеевичем, была драматична, жива и 
прекрасна. Давыдов не скрыл своих восторгов. Дениса Васильевича, конечно, 
тронуло и взволновало вошедшее в текст наряду с именем лихого Алешки Бурцова и 
его собственное имя. А еще более, пожалуй, то, что Пушкин не убоялся поставить 
эпиграфом к «Выстрелу» строки, принадлежавшие объявленному государственным 
преступником сердечному приятелю Давыдова Александру Бестужеву:

«Я поклялся застрелить его по праву дуэли (за ним остался еще мой выстрел)». 
После расправы над декабристами, объяснявшими, как известно, свое стремление к 
цареубийству правом на дворянскую дуэль, строки эти, вынесенные в качестве 
эпиграфа к пушкинской повести, неожиданно обретали еще один, хотя и скрытый, но 
отнюдь не безобидный смысл. Давыдов с опасением указал на это Александру 
Сергеевичу:

— Ну и глаз у вас, Денис Васильевич! — живо откликнулся Пушкин. — Остер, словно 
сабля гусарская. Я до вас повесть сию Баратынскому читал — он ничего не 
заподозрил... А вы же сразу!

В эту встречу Давыдов узнал от Пушкина и печальную новость: над «Литературной 
газетой» разразилась жандармская гроза. По недосмотру Дельвига в ней месяц 
назад появились четыре стихотворных строчки Казимира де Виня, сопровожденные 
крохотной заметкой, в которой косвенно упоминалось об июльской революции. Это 
вызвало великий гнев в верхах. Дельвиг был затребован к генералу Бенкендорфу, 
который грубо наорал на него, угрожая упрятать барона в Сибирь вместе с его 
беспутными друзьями. Мягкий Антон Антонович не выдержал жандармского хамства и, 
вернувшись домой, слег в нервической горячке[51 - А. А. Дельвиг не пережил 
грубости Бенкендорфа, от расстройства он тяжело заболел и 4 января 1831 года 
умер.]. Издание газеты под угрозою запрета.

— Ох, чует мое сердце, Александр Сергеевич, что все это дело свершилось не без 
Ореста Сомова, — задумчиво молвил Давыдов. — Не верю я ему ни на грош, хоть 
убейте меня! О нем, помню, еще Рылеев с Пущиным говорили с предостережением. 
Этот хват, по моему разумению, либо хитроумный масон, либо агент полицейский, а 
может быть, то и другое разом! Держались бы от него подалее, не ровен час...

Лицо Пушкина сделалось серьезным, но он ничего не ответил.

В эти дивные, чистые, осыпанные лебяжьими снегами дни Давыдов с Пушкиным 
виделись часто. И у милых домоседов Баратынских, и в шумной квартире Павла 
Воиновича Нащокина в Большом Николо-Песковском переулке в доме Годовиковой, где 
лихо звенели гитары и заливался цыганский хор; и в не менее шумном собственном 
доме графа Федора Ивановича Толстого — Американца, на углу Сивцева Вражка и 
Калошина переулка... Где-то в одном из этих мест Денис Васильевич читал в 
дружеском кругу рукопись своих «Замечаний на некрологию H. H. Раевского», 
вызвавшую всеобщее одобрение.

2 января 1831 года Пушкин среди прочих московских новостей сообщал об этом 
Вяземскому, все еще сидевшему в своем Остафьеве над биографией Фонвизина:

«Денис здесь. Он написал красноречивый Eloge[52 - Eloge — похвальное слово 
(франц.).] Раевского. Мы советуем написать ему жизнь его».

4 января, в воскресенье, Пушкин с Давыдовым, прихватив с собою двоих общих 
московских приятелей Николая Муханова и князя Николая Трубецкого, помчались на 
быстрых санках в Остафьево, в гости к Вяземскому. Сюда же к вечеру приехал и 
старинный товарищ Дениса Васильевича князь Борис Антонович Четвертинский с 
женою. Как можно судить по обрывочным дневниковым записям Вяземского, разговор 
вращался в основном вокруг трех главных предметов: Франции, Польши, литературы. 
Пушкин шутил по поводу великого князя Константина, что он теперь «дважды вдов» 
— поскольку в декабре 1825 года потерял империю, а недавно — Польское 
королевство. Обсуждалось обнародованное воззвание Николая I, грозившего полякам,
 что он не положит оружия, доколе не будет наказан последний возмутитель. Сей 
документ сравнивали с манифестом покойного Александра I в 1812 году, где он, в 
свою очередь, клялся не положить оружия, доколе не будет ни единого врага на 
земле русской. Если тогда высочайшее слово походило на речь царя-освободителя, 
то в нынешнем более слышалась самоуверенность палача... Не была обойдена 
молчанием и весть о вооруженном возмущении в Тамбове, в котором приняли участие 
крестьяне большого пригородного села, местные мещане и выступивший на их 
стороне тамбовский батальон внутренней стражи. Усмирение восставших было 
произведено по высочайшему приказу с неимоверной жестокостью...

Разговоры в остафьевском доме, как видим, носили откровенно 
противоправительственный характер. Узнай об их содержании кто-либо из 
полицейских осведомителей, ни хозяину, ни его гостям, конечно, не поздоровилось 
бы...

События в Польше меж тем разгорались. Судя по всему, там завязывалась большая 
война.