жителей таковыми посещениями».

Дело о шпионстве таким образом прикрылось.

Однако от близкого друга своего Закревского Денис Васильевич вскорости узнал, 
что де Санглен после посещения 20-го санитарного участка был принят лично 
государем, находящимся в эту пору в Москве, и имел с ним весьма длительную, 
доверительную беседу без свидетелей...

О том, чье поручение выполнял пронырливый и хваткий провокатор де Санглен, 
склоняя его к политическим разговорам, Денис Васильевич узнал вполне доподлинно.
 Кстати, и сам шпион, как дошли слухи, проговорился кому-то о том, что, 
выполняя секретный приказ, проверял политическую благонадежность Давыдова и 
нашел ее весьма сомнительною, о чем с верноподданнейшим чувством и донес 
посылавшей его высокой особе.



С наступлением холодов эпидемия, бушевавшая в старой столице, начала затихать.

Однако в народе успокоения покуда не было. Князь Вяземский, укрывшийся от 
холеры в своем Остафьевском имении, записывал в эти дни в своем дневнике:

«В самом деле любопытно изучать наш народ в таких кризисах. Недоверчивость к 
правительству, недоверчивость совершенной неволи к воле всемогущей сказывается 
здесь решительно. Даже и наказания божия почитает она наказанием власти... Изо 
всего, изо всех слухов, доходящих до черни, видно, что и в холере находит она 
более недуг политический, чем естественный, и называет эту годину революциею».

Еще более подлило масла в огонь многоустной молвы грянувшее, как разорвавшаяся 
бомба, известие о восстании в Польше. Европейские газеты сообщали о том, что 
готовится постановление Варшавского сейма, коим польский царь Николай Первый 
будет непременно ссажен со своего конституционного престола, и пророчили по 
этому поводу большую войну, к ходу которой западные страны не собирались 
относиться безучастно...

6 декабря, в николин день и день именин Николая I, был снят холерный карантин и 
въезд в Москву объявлен свободным. Газеты сообщали о расцеплении 
первопрестольной столицы как о великой милости народу.

Давыдов, сдавший дела по 20-му санитарному участку, целиком отдался семейным 
заботам. Надо было перевозить жену и детей из Мышецкого. Для этого он снял 
«квартиру с мебелями» около Зубовской площади, в доме Стрекаловой. Наконец все 
его многолюдное семейство, включая нянек, мамок, воспитательниц и гувернанток, 
было водворено на московское жительство.

Тут же стало известно, что уже несколько дней, как в Москве объявился 
приехавший из своей нижегородской деревни Пушкин. Любезного Александра 
Сергеевича Давыдов разыскал в Глинищевском переулке в гостинице «Англия», в 
довольно простом темноватом нумере с письменным столом и широкою турецкою 
тахтою. Он, должно быть, куда-то собирался, на креслах лежала внаброс 
приготовленная меховая шуба. Однако Пушкин, расцеловавшись с Давыдовым, никуда 
не заспешил, а тут же усадил его послушать одну вещицу в прозе, суждение о 
которой ему не терпелось узнать именно от Дениса Васильевича.

— Действие сей повести, названной мною «Выстрел», происходит большею частью в 
армейском кавалерийском полку, а главный герой — отставной гусар, бывший буян и 
повеса. Все это должно быть вам близко. Посему уважьте, Денис Васильевич, 
послушайте!.. Впрочем, тут есть строки, которые непременно должны прийтись и к 
вашему сердцу...

Пушкин начал читать сначала ровно и спокойно, потом все более воодушевляясь. Он 
уже не мог сидеть на месте, а вскоре расхаживал с листами по нумеру. 
Чувствовалось, что повесть нравилась ему самому и была связана с какими-то 
волновавшими его личными воспоминаниями. Наконец он приступил к тому месту, где 
герой его Сильвио рассказывал о себе, и, не без лукавства поглядывая на Дениса 
Васильевича, понизил голос и читал с особою расстановкою:

«— Вы знаете, — продолжал Сильвио, — что я служил в *** гусарском полку. 
Характер мой вам известен: я привык первенствовать, но смолоду это было во мне 
страстью. В наше время буйство было в моде: я был первым буяном по армии. Мы 
хвастались пьянством: я перепил славного Бурцова, воспетого Денисом Давыдовым. 
Дуэли в нашем полку случались поминутно».

— Не иначе как наш Белорусский гусарский! — не удержавшись, с жаром воскликнул 
Давыдов. — Этот полк воистину гремел своим удальством по всей армии. Точно...

— Мог ли я, описывая старое незабвенное гусарство, не упомянуть вас, Денис 
Васильевич, и лихого Бурцова — адресата ваших дивных зачашных песен и дружеских 
посланий. Как-никак это целая эпоха! — улыбнулся Пушкин.