— Достойный ответ, Александр Сергеевич, — возбужденно воскликнул Давыдов. — 
Лихо вы смазали высочайшего ценителя словесности. Ничего не скажешь!..

— Молодец, душа моя! — подтвердил с разгоревшимся румянцем на щеках и Вяземский.


— Только, чур, о сем происшествии покуда никому ни слова, — предупредил Пушкин, 
просияв лицом. — Не хочу лишних разговоров. Хлопот у меня сейчас и без того 
хватает, лишь успеваю оправдываться.

Денис Васильевич невольно залюбовался им. Несмотря на множество непростых забот,
 Пушкин был, как в лучшее свое время, порывист, дерзок и деятелен. Узкое лицо 
Александра Сергеевича за прошедшие с их последней встречи годы утратило 
юношескую мягкость, его прорезали резкие морщины и оттенили длинные бакенбарды, 
и это придало ему, пожалуй, черты какой-то спокойной внутренней силы и 
возмужания. Таким Давыдову он был еще более по душе.

— Да, Денис Васильевич, я уже писал о том князю Петру Андреевичу, — вспомнив о 
чем-то, с улыбкою обратился к Давыдову Пушкин, — так уж и быть, открою и вам 
сию тайну. Сестра моя Ольга влюблена в вас с первой же встречи в Петербурге. И 
поделом ей! Вы ведь теперь, сказывают, примерный отец семейства, и надежд ей, 
стало быть, никаких не оставляете. Так ли?

Денис Васильевич лихо покрутил свой смоляной ус.

— Гусар остается гусаром, Александр Сергеевич. Он ни ворогу, ни возрасту не 
сдается. Сделайте милость, поклонитесь сестрице вашей, однако чувств ее не 
охлаждайте. Я еще, может статься, налечу в Петербург, как буря. А далее уж, как 
говорится, лишь богу известно, что произойти может!

— Ну пусть живет верою в гусарскую доблесть! — воскликнул Пушкин и рассыпал 
свой заливистый смех. — Так бы я и сам ответствовал! — И тут же, задумавшись, 
спросил: — А правда, Денис Васильевич, что вы Ольге Сергеевне критиковали 
Заремины очи в «Бахчисарайском фонтане»? Я вашим мнением всегда дорожил, и 
услышать замечания старшего друга, коего давно люблю и почитаю, мне не в обиду.

— Был такой разговор с сестрою вашей, — подтвердил Давыдов. — При описании 
Зареминых очей смутила меня цветистость слога. Про то я и сказывал. Не мне, 
может быть, учить вас, однако следование восточному канону показалось мне 
излишне нарочитым. Уж не обессудьте!..

Потом было еще несколько дружеских и душевных встреч с любимым Александром 
Сергеевичем — и у Вяземских, и у Погодина в его только что начавшем издаваться 
«Московском вестнике», и в знаменитом литературном салоне княгиня Зинаиды 
Александровны Волконской на Тверской, и в итальянской опере в доме Апраксина на 
Знаменке на представлении оперы Россини «Сорока-воровка», и на одном из балов в 
Благородном собрании. Дважды Пушкин заезжал накоротке и в дом Дениса 
Васильевича на Арбате, с интересом расспрашивал о персидской войне, о Ермолове, 
читал несколько сцен из «Бориса Годунова» и написанные недавно здесь, в Москве, 
«Стансы»...

Возвращаясь на Кавказ, Давыдов вспоминал с теплотою сердечной и еще об одной 
радости, которую ему подарила отпускная Москва.

Вскоре после его приезда в доме у них побывал племянник Дениса Васильевича, сын 
дяди Петра Львовича, семнадцатилетний Владимир Давыдов, прибывший незадолго 
перед тем из Эдинбурга, где он учился в тамошнем университете. Он-то и привез 
из далекой Шотландии портрет Вальтера Скотта, переданный с ним в подарок 
поэту-партизану знаменитым романистом, с его собственноручной надписью: 
«Вальтер Скотт — Денису Давыдову». У этого подарка, которому Денис Васильевич, 
конечно, искренне порадовался, была своя предыстория.

Еще год назад Владимир Давыдов, отправленный учиться в Эдинбург, написал своим 
родителям, что познакомился с Вальтером Скоттом, который, узнав, что он 
племянник знаменитого русского партизана, принял его весьма ласково и 
неоднократно приглашал в гости в свое поместье Эбботсфорд. Кроме того, Владимир 
сообщал, что знаменитый писатель очень интересуется историей кампании 1812 года,
 особенно действиями русских партизан, а в рабочем кабинете его на видном месте 
красуется портрет Дениса Васильевича Давыдова, которого в Англии почитают 
истинной грозою французов и называют романтическим именем — «Черный Капитан».

Содержание этого послания вскоре стало известно Денису Васильевичу, и он 
посчитал своим долгом написать письмо и горячо поблагодарить Вальтера Скотта за 
такое внимание к своей особе. Тот, в свою очередь, откликнулся письмом от 17 
апреля 1826 года, присланным из Эбботсфорда, в котором, в частности, 
говорилось: «Немалая честь для меня, живущего на покое, быть предметом столь 
лестного мнения человека, справедливо вызывающего восхищение той патриотической 
доблестью, с которой он служил родине в час грозной опасности, человека, имя 
которого останется в веках на самых блестящих и вместе горестных страницах