Давыдов с Вяземским покатили к Соболевскому. Дорогою князь Петр Андреевич 
продолжал вытряхать новости вперемешку со своими колкостями и язвительными 
шутками ворохом, как из короба. Он рассказал о том, что Пушкин «привлюбился» 
было в свою дальнюю родственницу Софью Федоровну Пушкину, почитавшуюся в Москве 
чуть ли не первой красавицей. Дело как будто бы уже шло на лад, Пушкин уехал в 
Михайловское в надежде. Однако по возвращении узнал, что Софья Федоровна 
предпочла поэту скромного чиновника Панина, смотрителя Московского вдовьего 
дома.

Тут же Вяземский восхитился новой трагедией Пушкина «Борис Годунов», чтения 
которой вызвали в литературных московских кругах бурю восторга. Но эти же 
чтения неопубликованной пьесы, по его словам, привели в негодование пушкинского 
«высочайшего цензора», и теперь, как достоверно известно, царь поручил 
рецензирование «Бориса Годунова» известному прощелыге Фаддею Булгарину. Это, 
конечно, привело Александра Сергеевича в бешенство. Ко всему прочему появились 
и стали ходить по рукам сорок четыре выброшенные цензурой строки из вышедшей 
уже пушкинской элегии «Андрей Шенье». На сем отрывке, гуляющем в списках, 
значилось проставленное кем-то заглавие «14 декабря», а внизу подпись «А. 
Пушкин». Это тоже вызвало великую тревогу правительства и грозит поэту 
изрядными хлопотами...

В деревянном одноэтажном домике на Собачьей площадке действительно дым стоял 
коромыслом. В комнатах толкались какие-то неведомые люди, в темноватой передней,
 несмотря на дневную пору, горели свечи, в углу под образами шла карточная игра,
 тут же звенела гитара и несколько хриплых голосов тешились исполнением «Черной 
шали», на туалетном столике, обсыпанном пеплом, курились, должно быть, 
позабытые кем-то трубки с длинными чубуками.

Пушкина они нашли в боковой маленькой комнатке с двумя окнами. Он был в 
полосатом халате, обвязанном шелковым платком. Сидя за изящным бюро красного 
дерева с бронзою, то ли писал, то ли разбирал раскиданные перед ним бумаги. 
Увидев друзей, весь засветился восторгом.

— Денис Васильевич, вот радость! Уж не чаял вас повидать. Только и слышу, что 
персов на Кавказе громите! Дайте обниму сурового воина с душою нежной... 
Здравствуй и ты, душа моя, Петр Андреевич! Вот уважили! А то я от забот моих 
уже и в печаль впадать начал... Впрочем, грустить в доме нашем дело непростое, 
сами видели. Не квартира, а съезжая[48 - Съезжая — полицейский участок.]. Все 
идет своим заведенным порядком — частный пристав Соболевский бранится и дерется 
по-прежнему, шпионы же, драгуны и пьяницы толкутся у нас с утра до вечера... 
Сейчас в доме, считайте, тишина, Сергей Александрович изволил с самого утра 
уехать к обер-полицмейстеру Шульгину за меня хлопотать. Посему у нас и эдакая 
благость. При Соболевском куда веселее!..

— Я же тебя давно к себе кличу, Александр Сергеевич, — с легким упреком сказал 
Вяземский. — Разве возможно жить в эдаком бедламе?

— Sans rancune[49 - Sans rancune — без обид (франц.).], мой милый князь, — 
улыбнулся Пушкин. — В твоем доме я и так более времени провожу, чем в прочих 
местах. Здесь же я не удобства ценю, а вольготность, до коей после ссылок моих 
стал великий охотник... Ну ладно, об этом более не стоит, послушайте лучше, 
друзья, высочайшую оценку трагедии моей. Вот, только что прислана мне с 
сопроводительным письмом генерала Бенкендорфа.

Он раскрыл синий казенный конверт, лежащий на столе, и, достав из него 
гербованную бумагу, прочел:

— «Я имел счастье представить государю императору комедию вашу о царе Борисе и 
о Гришке Отрепьеве. Его величество изволил прочесть оную с большим 
удовольствием и на поднесенной мною по сему предмету записке собственноручно 
написал следующее:

«Я считаю, что цель г. Пушкина была бы выполнена, если б с нужным очищением 
переделал Комедию свою в историческую повесть или роман, наподобие Вальтера 
Скотта».

Пушкин сложил бумагу и в сердцах швырнул ее на бюро:

— Каково, а? Эдакое царское мнение я должен, судя по всему, выучить наизусть и 
повторять утрами и вечерами вместо молитвы, для прояснения ума своего!.. Вот же 
мой ответ Бенкендорфу, перед вашим приездом писанный.

Он взял из вороха бумаг черновой лист со многими помарками и начал читать с 
подчеркнуто-монотонной интонацией:

— «С чувством глубочайшей благодарности получил я письмо Вашего 
превосходительства, уведомляющее меня о всемилостившем отзыве его величества 
касательно моей драматической поэмы. Согласен, что она более сбивается на 
исторический роман, нежели на трагедию, как государь император изволил заметить.
 Жалею, что я не в силах уже переделать мною однажды написанное».