неприятельским владениям заставили персов самих перейти к обороне.

В это время Денис Васильевич с Николаем Муравьевым уже прикинули другой, не 
менее смелый и дерзкий план — малыми силами, используя замешательство 
противника, овладеть Эриванью и Тавризом. Местное армянское население, 
ненавидящее жестоких правителей из персидской династии Каджаров, наверняка бы 
оказало русским войскам вооруженную помощь.

В других обстоятельствах Ермолов, несомненно, одобрил бы и поддержал подобную 
военную экспедицию, а может быть, даже самолично ее возглавил. Теперь же его 
более занимала внутренняя война, разгоревшаяся в Главном штабе. Паскевич, 
уверенный в твердой поддержке государя, набирал силу и уже открыто интриговал 
против Алексея Петровича.

Ознакомившись с новым планом Давыдова и Муравьева, Ермолов распорядился покуда 
не форсировать военных событий, а заняться достройкою крепости Джелал-Оглу.

На персидском фронте установилось временное затишье.

Проведя еще два месяца с отрядом и завершив строительство крепостных сооружений,
 Денис Давыдов в декабре, томясь вынужденным бездействием, приехал в Тифлис с 
единственной целью — отпроситься у Ермолова в отпуск.

— Я, конечно, любезный брат, не возражаю, — сказал на это Алексей Петрович, — 
однако, сам понимаешь, ты прислан сюда государем, и пригляд его за тобою здесь 
непременно ведется. Дабы излишних придирок к нам не было, напиши-ка рапорт о 
болезни. Скажем, о местной лихорадке, столь здесь распространенной... Эдак-то 
вернее будет. Хворого держать во фрунте — грех!..

Получив соизволение на шестинедельный отпуск «для исправления здоровья», Денис 
Васильевич в канун дня Николы зимнего отбыл на почтовых в Москву.

Отпускное времечко пролетело, как на крыльях.

Въехавший в первопрестольную столицу по звонкому веселому морозцу, радостный и 
возбужденный предстоящей долгожданной встречей с семьей, свиданьями с добрыми 
друзьями и приятелями, Давыдов покинул Москву по хлипкой весенней распутице, 
как сам он выразился, «с потушенным лицом и сердцем».

В утомительно-протяжной дороге на Кавказ, где, как он знал наверняка, ожидать 
ему по нынешней поре было абсолютно нечего, его опечаленную новою разлукою душу 
могли согреть лишь воспоминания о недавних, так быстро пролетевших днях.

Дома, слава богу, было все ладно. Софья Николаевна счастливо разрешилась от 
бремени и родила ему четвертого сына — курносого, темноглазенького крепыша, 
которого с обоюдного согласия нарекли Ахиллом. Остальные трое — Вася, 
Николенька и годовалый Денис — тоже были здоровы и обещали вырасти отчаянными 
сорванцами. Весь давыдовский дом на Арбате, на углу Староконюшенного переулка, 
был с утра и до вечера наполнен их неумолчными то восторженными, то 
требовательными голосами.

«О, господи, как Сонюшка без меня только управляется с этими лихими 
партизанами», — ласково думалось Денису Васильевичу в дальней дороге о жене и 
сыновьях.

Вспоминалось, конечно, и о друзьях. И в первую очередь — о Пушкине. Встречами с 
ним, словно лучистым солнышком, было освещено все московское пребывание 
Давыдова.

Весть о том, что любезный Александр Сергеевич еще в сентябре возвращен из 
псковской ссылки, привезен с фельдъегерем в Москву и милостиво принят новым 
царем, пожелавшим стать его личным цензором, Денис Васильевич узнал еще в 
Тифлисе от Грибоедова. Поэтому на другой же день по приезде в старую столицу 
поспешил к Вяземским, которые наверняка знали, где искать Пушкина. Семейство 
князя Петра Андреевича совсем недавно с сельскохозяйственного подворья в 
Грузинах, принадлежавшего отчиму Веры Федоровны Кологривову, переехало в свой 
собственный просторный и со вкусом обставленный дом в Большом Чернышевском 
переулке. Как раз напротив в доме своего тестя жил в эту пору Баратынский, 
женившийся минувшим летом на старшей дочери генерал-майора Энгельгардта — 
Анастасии Львовне.

Перецеловав милых Вяземских, Денис Васильевич первым делом справился о Пушкине.

— Здесь, здесь, — подтвердил князь Петр Андреевич, — ненадолго уезжал в свое 
Михайловское и вот этими днями только сызнова вернулся. Остановился покуда у 
приятеля своего Сергея Соболевского на Собачьей площадке, в доме статской 
советницы Ренкевич. Там у них квартира холостяцкая и завсегда дым коромыслом. 
Истинный двор проходной, а не жилище. Однако Пушкину по его характеру, должно, 
все это нравится.