закушенные губы. Только не было прежней белизны лица, оно выглядело сероватым и 
блеклым, да и приметные тени под глазами свидетельствовали то ли об усталости, 
то ли о скрытом нездоровье.

Царь натренированным, почти строевым шагом шел вдоль ряда представляющихся. 
Кивал, останавливался, говорил милостивые фразы. Поравнялся с Денисом 
Васильевичем. Обратил на него пустой, пугающе-холодный взгляд. Губы, однако, 
улыбались.

— Рад тебя видеть, Давыдов. Благодарю за то, что вновь надел эполеты в мое 
царствование. А ты нимало не постарел. Здоров ли?

— Слава богу, здоров, ваше величество.

— Можешь ли служить в действительной службе?

— Могу, государь!

— Ну-ну, — неопределенно сказал Николай Павлович, ухмыльнувшись чему-то. И 
проследовал далее.

Смысл царской ухмылки стал понятен Давыдову на следующий день, когда при 
разводе, перенесенном из-за душного знойного ветра и пыли с кремлевской площади 
в экзерциргауз, к нему как-то вкрадчиво подкатился маленький и выглядевший, как 
обычно, неряшливым Дибич и, отводя глаза в сторону, с кривлянием на лице, 
изображавшим сожаление, сказал:

— Государю угодно, чтобы ты поехал в Грузию. Там персияне зачали войну. 
Положение весьма серьезно. Его величеству нужны туда отличные офицеры, он 
избрал тебя, однако желает сперва знать, согласишься ли ты на это назначение?

Давыдов мгновенно понял, что в такой ситуации не исполнить монаршьего пожелания 
ему никак нельзя: он сам просился вступить обратно в службу, и вот царь 
облачает его своим доверием и посылает не куда-нибудь, а туда, где идут военные 
действия.

— Прошу доложить его величеству, — Денис Васильевич перешел на официальный тон, 
— что я не колеблюсь ни минуты и готов вступить на этот путь, который он мне 
соблаговолил указать. Когда прикажете ехать?

Дибич вздохнул с явным облегчением.

— Я не сомневался в твоем решении. Ехать же надо после того, как прибудет 
первый курьер из Грузии.

— А примет ли меня государь перед дорогою?

— Непременно. Я про то извещу особо.

Аудиенция у царя была выдержана в тонах, претендующих на доверительность. 
Николай I, только что приехавший с маневров, принял Давыдова в своем дворцовом 
кабинете весьма милостиво. Начал с извинения:

— Прости меня, Давыдов, что я посылаю туда, где, может статься, тебе быть не 
хочется.

— Я лишь могу благодарить ваше величество за выбор, столь лестный для моего 
самолюбия, — ответил Денис Васильевич как можно спокойнее.

— Есть ли у тебя какие пожелания либо просьбы?

— Единственная, государь. Когда война кончится, позвольте, не просясь ни у кого,
 возвратиться в Москву, — я здесь оставляю жену и детей.

— Как! Я и не знал, что ты женат, — изобразил изумление Николай Павлович, — 
много ли у тебя детей?

— Три сына.

— Послушай, Давыдов, я тебя не определяю в Кавказский корпус, а посылаю туда 
лишь для войны с оставлением по кавалерии. Следственно, ты к этому корпусу 
принадлежать не будешь, когда же война окончится, ты лишь скажи Алексею 
Петровичу, что я желаю твоего возвращения, он тебя отпустит, и дело кончено.

Во время всего разговора с царем Дениса Васильевича не покидало смутное 
ощущение какого-то обмана, вершившегося в высочайшем кабинете. Николай I был 
явно неспокоен. Хотя лицо монарха выглядело непроницаемо-благожелательным, о 
тщательно скрываемых чувствах говорили его руки, находившиеся, как отметил про 
себя Давыдов, в беспрестанном суетливом движении...