опасны для самодержавной власти отнюдь не менее самих бунтовщиков. Как быть с 
господами сочинителями, обладающими такой всесокрушительною силою слова и 
защищенными от державного гнева общественным признанием и громкой литературной 
славою?

Об этом новый император думал долго и обстоятельно. Он, видимо, понял, что 
прямым ударом по крамольным поэтам достичь сможет немногого. К каждому из них 
меры принимать надобно было особые, не слишком бросающиеся в глаза. Тем более 
что о снисхождении к их «поэтическим вольностям» настоятельно хлопотал 
Жуковский и из последних угасающих сил своих просил умирающий Карамзин. Во 
всяком случае, 29 мая, через несколько дней после торжественно-пышных похорон 
знаменитого историографа, последовал строго секретный приказ царя: «Из дел 
вынуть и сжечь все возмутительные стихи». Это была, должно быть, охранительная 
мера против того, чтобы кто-нибудь из следственных чиновников случайно не 
списал или не выучил бы наизусть столь опасных поэтических произведений. Вместе 
с противоправительственными творениями Пушкина, Вяземского и других поэтов под 
непосредственным приглядом военного министра Татищева сгорели и дерзкие, 
«вольномысленные» басни и стихи Дениса Давыдова, о которых новый российский 
самодержец, однако, отнюдь не собирался забывать.



Москва готовилась к коронационным торжествам. День ото дня она становилась все 
шумнее и официально-праздничнее. После завершения процесса над декабристами в 
старую столицу из Петербурга переехал двор, а вместе с ним несметное количество 
высокопоставленных чинов и вельмож, иностранных дипломатов, знатных гостей со 
всех краев империи и из стран Европы. Сюда же для участия в военных парадах и 
смотрах, сопровождающих празднества, прибыли сводные полки гвардейского и 
гренадерского корпусов.

Невзирая на суровость приговора военного суда над главными виновниками 
возмущения, который был уже известен, в обществе широко распространилось мнение,
 что именно в связи с коронационными торжествами участь осужденных по делу 14 
декабря будет непременно смягчена. Упование на монаршию милость было поистине 
всеобщим.

Весть о казни, совершенной над пятью вожаками декабристов, ошеломила Давыдова.

Поначалу Денис Васильевич с неимоверной горечью и тяжестью на душе уехал в свое 
подмосковное сельцо Мышецкое, купленное им года три назад взамен проданного 
Приютова. Там, как и всегда в летнюю пору, находилась Софья Николаевна с детьми.
 Быть на московских празднествах ему было поистине невмоготу. Прожил с семьей 
более двух недель и все же с печалью понял, что совсем не объявиться на 
коронационных торжествах ему решительно нельзя: как-никак он вновь числился 
теперь на службе. Потому, переселив себя, поехал.

В Москве, как оказалось, Давыдова уже разыскивал начальник Главного штаба, 
старый его знакомец, оборотистый барон Дибич. По нынешним временам он был 
фигурою преважной. По обыкновению своему, не глядя собеседнику в лицо и отводя 
глаза куда-то в сторону, Дибич изволил подчеркнуто дружески пожурить Дениса 
Васильевича за исчезновение:

— Везде ищу тебя, дорогой мой, а тебя и след простыл... Ты разве забыл о 
представлении государю? Завтра же быть после развода в Кремле при всем параде.

В означенное время Давыдов в числе прочих военных чинов томился в проходной 
зале Грановитой палаты. Представляющихся собралось человек шестьдесят. 
Деятельный Дибич выстроил всех в ряд, по ранжиру. Денис Васильевич оказался, к 
радости своей, рядом с младшим братом Ермолова — Петром. В ожидании церемонии 
они успели перекинуться несколькими фразами.

— Что-то в Кавказском корпусе нездорово, — сказал Петр Ермолов.

— Отчего ты так полагаешь?

— Высшее начальство, с Дибича начиная, меня в один голос вопрошает о том, давно 
ли я письма от братца Алексея Петровича получал. Неспроста это...

Государя меж тем все не было. Исчез куда-то и расторопный Дибич. Выстроенные 
для представления уже начинали отчаиваться.

Наконец Дибич прибежал и объявил, что его величество пожелал принять господ 
генералов у себя в Чудовом дворце. Всех строем, словно кадетов, повели туда. 
Все это показалось Давыдову и утомительным и унизительным.

Наконец к ним, выстроенным прежним порядком в приемной зале, соизволил выйти 
Николай I. Тридцатилетний император, которого Денис Васильевич видел в 
последний раз еще в бытность его великим князем на высочайших смотрах 2-й армии 
года три назад на Украине, с той поры почти не переменился: тот же 
серо-бесцветный взгляд, какого-то тяжелого оловянного оттенка, те же жестко