Софья Николаевна, которую Денис Васильевич вызвал перед тем из подмосковной 
нарочным, выслушав его домашний успокоительный отчет о встрече с императором, 
своим обостренным женским чутьем сразу же заподозрила неладное. Возле рта у нее 
обозначились горестные морщинки.

— Коли царь посылает тебя, Денисушка, без определения к твердому месту, — 
сказала она задумчиво, — значит, назначение твое его не особо заботит. Ему 
более надобно не то, чтобы ты должность полезную занял, а чтобы был там, где 
подалее да поопаснее. Очень уж эта доверенность государева на ссылку похожа, 
под персидские пули да сабли... На убой он тебя посылает, на убой! А мне-то как 
быть без тебя? — И заплакала в голос.

Софья Николаевна ждала четвертого ребенка и была, конечно, в своем положении 
излишне возбудима.

Денис Васильевич, как мог, утешал жену. Однако сам чувствовал, что все его 
утешения звучат не особо убедительно.

Еще несколько дней провел Давыдов в Москве в тягостном ожидании. За это время 
удалось узнать кое-что о положении, сложившемся на кавказском военном театре. 
Из поступавших донесений следовало, что наследник персидского престола 
Аббас-Мирза. подстрекаемый англичанами, внезапно перешел пограничную линию, 
вторгся в Карабах во главе стотысячного войска и обложил своими ордами крепость 
Шушу, в которой заперся немногочисленный русский отряд под командованием 
полковника Реута. Значительную часть своих сил персидский принц двинул в 
сторону Тифлиса, до которого ему уже оставалось будто бы не более 150 верст. Со 
стороны Эриванской крепости действовал сардарь Эриванский с братом своим 
Гассан-Ханом. Им, в свою очередь, удалось захватить Бамбакскую и Шурагельскую 
провинции и направить передовые отряды опять же в сторону Тифлиса. Ермолов 
персам, как было известно, смог противопоставить не более 10 тысяч человек, 
поскольку войскам его приходится занимать множество пунктов для поддержания 
спокойствия в горах и охраны единственного сообщения с Россией. Кампания 
обещает быть весьма нелегкой и кровопролитной.

Все эти известия лишь еще более отягощали душу Дениса Васильевича недобрыми 
предчувствиями. Из головы его не выходили горестные и, как казалось, 
провидческие слова жены. Побывав на нескольких балах, званых вечерах и 
дипломатических приемах, которые в Москве теперь устраивались почти беспрерывно,
 и вдоволь наглядевшись на розоволиких, разогретых вином и музыкой, беззаботно 
веселящихся высших офицеров, Давыдов не удержался и сочинил едкую эпиграмму, 
которую так и озаглавил — «Генералам, танцующим на бале при отъезде моем на 
войну 1826 года»:

		Мы несем едино бремя,
		Только жребий наш иной:
		Вы оставлены на племя,
		Я назначен на убой.

Томимый мрачными предчувствиями, Денис Васильевич в эти дни, должно быть, 
окончательно отрешился от своих последних зыбких иллюзий, связанных с новым 
монархом. Ничего доброго от него он уже не ждал, но и не страшился более его 
жестокосердия и гнева. Махнув рукою на расчетливую осторожность, Давыдов 
записывал теперь, как говорится, открытым текстом в свою тетрадь, 
предназначенную, по его мысли, для потомства, насмешливо-резкие суждения о 
Николае I, подтвержденные подлинными фактами либо достоверными рассказами 
очевидцев.

Едва на коронационных торжествах объявился костромской монах Авель, известный 
своими прорицаниями и предсказавший, как говорили, с удивительной точностью дни 
кончины Екатерины II и Павла I, как Давыдов, повидавшийся, по всей вероятности, 
с ним, сделал в своей крамольной тетради весьма красноречивую запись:

«Авель находился в Москве во время восшествия на престол Николая; он тогда 
сказал о нем: «Змей проживет тридцать лет».

После встречи на празднествах с бывшим своим сослуживцем по партизанскому 
отряду, тогда ротмистром, а теперь генералом Александром Чеченским, Денис 
Давыдов занес на бумагу весьма примечательное его свидетельство об откровенной 
трусости нового царя:

«Я всегда полагал, что император Николай одарен мужеством, но слова, сказанные 
мне бывшим моим подчиненным, вполне бесстрашным генералом Чеченским, и 
некоторые другие обстоятельства поколебали во мне это убеждение. Чеченский 
сказал мне однажды: «Вы знаете, что я умею ценить мужество, а потому вы 
поверите моим словам. Находясь в день 14 декабря близ государя, я во все время 
наблюдал за ним. Я вас могу уверить честным словом, что у государя, бывшего во 
все время весьма бледным, душа была в пятках. Не сомневайтесь в моих словах, я 
не привык врать...»

Дополняли отталкивающий портрет нового императора и другие заметки Давыдова.