живая душа отыскать не смогла.

Вскоре на его стол легла долгожданная книга Пушкина, выписанная им от 
книготорговца Оленина сразу же по прочтении объявления в «Русском инвалиде». 
Прежде всего внимание Давыдова привлек латинский эпиграф, предпосланный 
собранию стихотворений. В переводе на русский пушкинский эпиграф звучал по 
нынешним временам куда как рискованно: «Первая молодость воспевает любовь, 
более поздняя — смятения». После недавних роковых событий слова эти 
воспринимались проявлением явной симпатии к восставшим.

«Ай да Пушкин! — подивился про себя Денис Васильевич. — Будто знал о 
готовящемся смятении. Прямо в точку попал! Вот уж истинно у него — каждое лыко 
в строку. Лишь бы сего те, кому не надобно, не заметили...»

Заметили, однако, многие. Смертельно больной Николай Михайлович Карамзин, как 
станет потом известно, прочитав эпиграф, не скрыл своего опасения и с упреком 
сказал издателю Плетневу:

— Что это вы сделали! Зачем губит себя молодой человек?

От новой нападки Пушкина спасло, видимо, лишь то, что высшим политическим чинам 
и новому царю, занятым дознаниями по делам арестованных декабристов, в это 
время было не до новинок словесности...

Самое тягостное для Давыдова в создавшемся положении было, пожалуй, томиться 
неизвестностью. Все обдумав и взвесив, он сам порешил сделать первый шаг к 
прояснению своей судьбы и подал прошение о желании вновь вернуться на военную 
службу. «Ежели против меня что-то имеется, — рассудил он, — на просьбу мою 
последует незамедлительный отказ. Тогда и попыток более не стану делать, уеду 
окончательно в деревню, коли к той поре на свободе еще буду...»

23 марта 1826 года неожиданно быстро последовал высочайший приказ об 
определении генерал-майора Давыдова на службу, с назначением состоять по 
кавалерии. Определенного места покуда не было, но и это он посчитал немалой 
победою. Никакими прямыми уликами, стало быть, Следственная комиссия против 
него не располагала. В противном случае молодой император своего соизволения на 
его возвращение в армию, конечно, не дал бы.

Аресты, по слухам, прекратились. Наоборот, стало известно, что кое-кого из 
арестованных по подозрению в связи с заговорщиками начали освобождать. Пришло, 
например, радостное известие от Николая Николаевича Раевского из Киева, что оба 
сына его, Александр и Николай, вернулись с оправдательными аттестатами.

Давыдов успокоился окончательно. И даже перевез портфель с секретными бумагами 
из подмосковного имения обратно в Москву. Он, разумеется, и не предполагал, что 
именно в эти самые дни над его головой заклубилась, сгущаясь, грозовая туча.

9 апреля 1826 года на заседании следственного комитета было зачитано показание 
одного из вожаков тайного общества, Михаила Бестужева-Рюмина, относительно 
возмутительных стихов, распространяемых среди заговорщиков. Собственно, он лишь 
подтверждал то, что сказано было на следствии другими арестованными: «Показание 
Спиридова, Тютчева и Лисовского совершенно справедливо. Пыхачев тоже правду 
говорит, что я часто читал наизусть стихи Пушкина (Дельвиговых я никаких не 
знаю). Но Пыхачев умалчивает, что большую часть вольнодумчивых сочинений 
Пушкина, Вяземского и Дениса Давыдова нашел у него еще прежде принятия его в 
общество...

...Принадлежат ли сии сочинители обществу или нет, мне совершенно неизвестно».

Новый император, дотошно прочитывавший все протоколы дознаний, тут же 
потребовал представить ему «вольнодумческие сочинения», о которых шла речь. 
Вместе с крамольными стихами Пушкина и Вяземского на стол перед Николаем I 
явились басни Давыдова «Река и Зеркало», «Голова и Ноги» заодно с его хлесткими 
эпиграммами на высших вельмож и сановников. Все это автоматически становилось 
составною частью следственных дел.

Стихотворные произведения, прочитанные молодым государем, буквально ошеломили 
его своей политической остротой и противуправительственной дерзостью. Никогда 
раньше не питавший интереса к поэтическим творениям, он, должно быть, припомнил 
слова, сказанные ему в свое время по этому поводу старшим покойным братом 
Александром:

— Запомни, поэзия для народа играет приблизительно ту же роль, что музыка для 
полка: она усиливает благородные идеи, разгорячает сердце, она говорит с душой 
посреди печальных необходимостей материальной жизни.

Теперь Николай I убеждался в справедливости этих предостерегающих слов. Более 
того, столкнувшись с обилием вольнодумческих стихотворений в личных бумагах 
арестованных, он мог теперь добавить, что поэзия ко всему способна звать и 
вести подданных к вооруженному мятежу, что авторы подобных крамольных сочинений