масонами, а что в 1816—1817 годы, то есть в период расцвета деятельности 
масонских лож, они окончательно с ними порвали».

1 марта 1822 года Александр I подписал рескрипт на имя министра внутренних дел 
графа Кочубея, которым предписывалось немедленное закрытие всех масонских лож в 
империи заодно с прочими негласными сообществами. Исполнение сего предписания 
должно было осуществляться при строгом полицейском надзоре. Всем 
государственным ведомствам было поведено взимать со своих служащих обязательные 
подписки о непринадлежности к тайным орденам и братствам.

Подобная бумага была послана и Денису Васильевичу, и он, конечно, посчитал 
подобный метод проверки лояльности для себя крайне оскорбительным.

«На днях, — писал он, не скрывая своего возмущения, Закревскому, — получил я из 
инспекторского департамента форму подписки, что я отказываюсь от братии масонов.
 А так как я не был, не есть и не буду ни в масонских, ни в каких других тайных 
обществах и в том могу подписаться кровью, то эта форма для меня неприлична. 
Прошу прислать другую, или не написать ли мне просто рапорт? Я о сем от тебя 
жду разрешения...»

Кишиневское «дело» и крутые правительственные меры против тайных обществ 
заставляют его всерьез задуматься о судьбе своих друзей и близких, и прежде 
всего столь любимого им Базиля Давыдова. Ему опасность, по мнению Дениса 
Васильевича, грозила более всего. Хорошо зная, что твердый в своих воззрениях 
Василий Львович революционных занятий отнюдь не оставит, он в доверительном 
письме, посланном с оказией, настоятельно, по-братски посоветовал ему срочно 
выйти в отставку. Если, не дай бог, в крайнем случае его и привлекут к ответу, 
то хоть наиболее страшного обвинения в нарушении воинской присяги Базилю 
удастся тогда избежать. А это уже немало. Обоснование к снятию мундира должно 
выглядеть внушительно и пристойно: из-за ран, полученных за отечество.

Василий Львович внял этому разумному совету. Денис Васильевич тут же взялся за 
хлопоты, обратившись все к тому же Закревскому:

«Прошу тебя, любезный друг, постарайся скорее выдать в свет отставку 
двоюродного брата моего Василия Давыдова (подполковника, считающегося по армии),
 он просится в отставку за ранами, то, пожалуйста, не забудь, чтобы сказали о 
нем в приказе за ранами, ты меня сим крайне обяжешь...»

Как покажут дальнейшие события, эта предусмотрительность поможет смягчить 
наказание одному из деятельнейших участников декабристского движения Василию 
Давыдову: смертный приговор будет заменен ему вечною ссылкой в каторжные работы.
..

Меж тем дело с переводом Дениса Васильевича на Кавказ явно встречало какие-то 
неодолимые препоны в самых верхах. Судя по всему, снова упрямился император. 
Все старания Давыдова и Ермолова, как на глухую стену, натыкались на высочайшую 
недоброжелательность к поэту-партизану.

15 декабря 1822 года Алексей Петрович из Тифлиса сетовал Закревскому в явном 
расчете, что содержание его письма дойдет и до государя: «Получил я от Дениса 
уведомление, что вновь по просьбе моей отказано его сюда назначение. Конечно, 
уже не стану говорить о нем впредь, но это не заставит меня не примечать, что с 
ним поступают весьма несправедливо...» Ермолов на этом, однако, не успокоился. 
Он продолжал бомбардировать Петербург своими просьбами относительно назначения 
Давыдова к нему в начальники Кавказской пограничной линии. Наконец ему ответили 
в таких тонах, что он понял: обращаться далее с этим делом к государю 
бессмысленно.

Удрученный тем, что царь пресек ему все пути к дальнейшей службе, Денис 
Васильевич решился на окончательную отставку. Такую просьбу государь 
удовлетворил с готовностью. Это событие Давыдов в своей мистифицированной 
автобиографии опишет с обычной веселостью, повествуя о себе в третьем лице: «Но 
единственное упражнение: застегивать себе поутру и расстегивать к ночи крючки и 
пуговицы от глотки до пупа надоедает ему до того, что он решается на распашной 
образ одежды и жизни и в начале 1823 года выходит в отставку».

Однако в эту пору ему было отнюдь не весело. Но он крепился. За многие годы 
царской немилости Денис Васильевич, как-никак, превозмогать обиды уже научился. 
На свою судьбу он не жаловался. И все же близко общающиеся с ним люди замечали, 
сколь нелегко переживал он очередную высочайшую несправедливость...

Денис Васильевич не уединялся со своею обидою. Живой и общительный по натуре, 
он всегда тянулся к друзьям. Во многом его выручал все тот же дружеский кружок 
московских литераторов: Вяземский, Василий Львович Пушкин, Иван Иванович 
Дмитриев, граф Федор Толстой... Именно в это время круг его знакомств и добрых 
приятельских связей расширился. И он тоже был весьма показательным.

Через князя Вяземского Давыдов очень быстро сошелся с приехавшим в Москву 
молодым гвардейским офицером, одним из руководителей Северного тайного общества