Менее чем через месяц революционное волнение охватило Португалию. Вслед за этим 
пламя освободительного мятежа вскинулось в Пьемонте...

И как продолжение этих всеевропейских потрясений пришло ошеломляющее известие 
из Петербурга. Там в ночь с 16 на 17 октября доведенный до предела жестокими 
бесчинствами командира Шварца взбунтовался гвардейский Семеновский полк, шефом 
которого, как известно, был сам Александр I, бывший в эту пору на конгрессе 
Священного союза в Троппау.

Отгородиться от этих событий было невозможно. Особенно при мятежном, вихревом и 
впечатлительном характере Давыдова.



В самый канун крещения по крутому скрипучему снежку Денис Васильевич на резвых 
почтовых поскакал в Киев.

Хотелось немного развеяться на контрактах после долгих сидений за письменным 
столом, повидаться с друзьями и близкими. К тому же, как обычно, на ярмарку 
должны были привезти деньги из имения Балты по казенной аренде, продолжавшей 
покуда за ним числиться.

Где-то в дороге, на одной из почтовых станций Денис Васильевич повстречал 
знакомого офицера, приятеля Базиля Давыдова, навещавшего его по каким-то делам 
в Каменке. От этого офицера он и узнал, что в Давыдовском имении еще с поздней 
осени гостит Пушкин, до того проехавший с семейством Раевских по Кавказу и 
Тавриде.

Ну как было не использовать случай и не повидаться с продолжавшим находиться в 
опале молодым чародеем-стихотворцем, к которому после встреч в Петербурге он 
испытывал все большую искреннюю сердечную привязанность!.. Тем более что и крюк,
 слава богу, невелик, а киевские контракты и дела ради такой встречи могут и 
подождать.

Недолго думая, Денис Васильевич переменил маршрут и поскакал прямиком в Каменку.


Как ни торопился Давыдов, но в дороге припозднился и к хорошо знакомой ему 
давыдовской усадьбе приехал уже по ночной поре. Благо, хоть луна сияла над 
головою, яркая, голубая, осененная радужными морозными кольцами.

Промелькнули каменные заиндевело-спящие львы на парадных воротах. И тут же 
открылся взору облитый лунной эмалью огромный барский белый дом на заснеженном 
холме, увенчанный ротондой бельведера, с куполом, на котором темнел 
промороженный флаг. Четыре массивные колонны с коринфскими капителями по фасаду,
 меж колоннами в три ряда окна. Почти все они желтеют теплым медовым светом. 
Стало быть, не спят Давыдовы и по поздней поре.

На звон колокольчика из дома проворно выкатился заспанный ветеран из отставных, 
со следами угловых шевронов на левом мундирном рукаве и привычно стал 
налаживать небольшую пушечку, стоящую при входе.

— Эй, служба, — крикнул ему Давыдов, — стоит ли пальбу затевать да весь дом по 
ночному времени булгачить? Гаси фитиль!..

— Никак-с нет, ваше высокопревосходительство! Когда бы гость ни припожаловал, 
пренепременно салют-с. У меня к тому приказ наистрожайший. Иначе никак 
нельзя-с! Так что извиняйте!..

— Ну, коли так, шут с тобою, — усмехнулся Давыдов. — Пали, бомбардир!

Запал зашипел, пушечка гулко ухнула, разбив в осколки чуткую заледенелую тишину.


Гостя уже встречали.

Давыдов нежно коснулся губами чуть дрогнувшей при этом точеной руки Аглаи 
Антоновны и перешел в тесные объятия двоюродных братьев и Пушкина. После 
взаимных восклицаний и вопросов, на которые ответы обычно не надобны, Дениса 
Васильевича повели с дороги к столу, на котором хоть и наскоро, но уже был 
накрыт поздний ужин.

После него, когда дородный Александр Львович стал откровенно позевывать и 
клевать носом в тарелку, гости распрощались с хозяевами. Однако Пушкин не 
успокоился и тут же предложил Давыдову:

— А может, Денис Васильевич, еще и ко мне в берлогу заглянем? Ежели, конечно, 
вы не особо притомились с дороги. — И тут же с улыбкою признался: — Мне не 
терпится попотчевать вас лафитом и стихами...