— Да я, любезный мой Александр Сергеевич, для того и скакал сюда, чтобы прежде 
всего с вами повидаться да творения ваши послушать. Вы меня своим «Русланом» в 
сладостный восторг привели!.. А что касаемо Дорожной усталости, то она меня, 
старого партизана, слава всевышнему, покуда не берет!

— Ну и славно!.. Кабы вы знали, как я рад приезду вашему. — Пушкин, как тогда в 
Петербурге, при первой встрече у Жуковского, порывисто сжал обеими ладонями его 
руку.

Через несколько минут, накинув враспах шубы, они уже подходили к хорошо 
знакомому Давыдову «карточному домику», отданному хозяевами в полное 
распоряжение Пушкина.

— Никита! — легко стукнув в дверь, позвал он.

Его неизменный дядька и слуга, белея исподней рубахой, отпер дверь.

— Живо, Никита, запали все свечи! Гость у нас дорогой, — бодро воскликнул 
Пушкин. — Трубки нам подай и лафиту!..

— Да какого ж лафиту, батюшка Александр Сергеевич, — недоуменно протянул дядька.
 — Вы его еще третьего дни выкушать изволили с барином Василием Львовичем, 
бильярдные шары гоняючи...

— Вот тебе на! — залился серебристым смехом Пушкин. — Истинный бог, не помню! В 
расстройстве я был, потому, должно быть, и запамятовал. Ну тогда, благодетель 
мой, — обратился он к Никите, — найди что-нибудь из своих запасов. У тебя на 
крайний случай всегда припрятано. Знаю я тебя!

Дядька с горестными вздохами и тихим бормотанием себе под нос удалился куда-то 
и скоро явился, облаченный уже в чистый армячок, с расчесанной головою и 
прибранной бородой. На подносе, который он держал не без торжественности, 
ароматно дымились два длинных раскуренных чубука[47 - Трубки в ту пору 
почитались предметом угощения, раскуривались и подавались слугами.] и светилась 
матовым зеленым стеклом бутылка рейнвейна.

— Я же говорил, — улыбнулся Пушкин. — Ну молодец, Никита! Уважил!

Друзья-поэты устроились в жестковатых креслах друг против друга. Давыдов 
оглядывал прибежище Александра Сергеевича. Тесноватая комната с двумя 
полукруглыми венецианскими окнами, густо разрисованными морозом. Печь 
старинного зеленого изразца. В углу тахта, крытая легким беличьим одеялом. 
Некрашеный стол с фарфоровой чернильницей в виде водовозного ушата на санях, из 
которого торчало перо. Тут же рядом раскинутые и по полу и по столу бумажные 
листы, исписанные летучим пушкинским почерком, с быстрыми рисунками на полях.

— Как вижу, времени зря не тратите, Александр Сергеевич, — кивнул на листы 
Давыдов. — Вон сколько наработано, завидки берут! Горю нетерпением услышать.

— Еще будучи на Кавказе с семейством почтеннейших ваших родственников Раевских, 
замыслил я поэму на тамошний сюжет. Она мне не давала покою. И вот здесь 
наконец вылилась на бумагу. Еще немного — и завершу своего «Кавказского 
пленника». Однако, прежде чем прочесть из этой поэмы, хочу повиниться перед 
вами. В одной из чудных ваших элегий, читанных еще в Петербурге, мне прямо в 
сердце запали стихи:

		...Но ты вошла... и дрожь любви,
		И смерть, и жизнь, и бешенство желанья
		Бегут по вспыхнувшей крови,
		И разрывается дыханье!..

О любви в поэзии российской до вас с такою силой и страстью никто не говорил. 
Право слово, поверьте мне! Диво, как хорошо! — восторженно воскликнул Пушкин. — 
А ваше «бешенство желанья» меня буквально заворожило и держит под своим 
магнетизмом уж сколько времени. Мне все кажется, что я должен был так написать 
по своему арапскому характеру. Поэтому и включил сие выражение поначалу в 
своего «Мечтателя», а недавно оно само повторилось в послании к Юрьеву. Вот 
послушайте:

		...А я, повеса вечно праздный,
		Потомок негров безобразный,
		Взращенный в дикой простоте,
		Любви не ведая страданий,
		Я нравлюсь юной красоте
		Бесстыдным бешенством желаний...

Каюсь, Денис Васильевич, за дословный повтор и прошу милости вашей. Коли 
сочтете возражать — вымараю!..