Павла Дмитриевича Киселева.

Здесь вокруг либерально настроенного начальника собрались деятельные, 
высокообразованные и обладающие незаурядными способностями офицеры, среди 
которых обращали на себя внимание своими познаниями и прочими достоинствами 
адъютант главнокомандующего большелобый подполковник Пестель, награжденный за 
сражение при Бородине золотою шпагою с надписью «За храбрость»; старший 
адъютант Киселева, капитан квартирмейстерской части Иван Григорьевич Бурцов, 
которого Давыдов несколько знал по Петербургу; волоокий красавец 
кавалергардский ротмистр Ивашев; сосредоточенный и вдумчивый, недавно прибывший 
в армию юный прапорщик Николай Басаргин. С ними со всеми Давыдов сошелся на 
удивление быстро. И откровенные беседы с ними, и оживленные споры были истинною 
отрадою для его души.

И тем тягостнее было Давыдову возвращаться в Кременчуг, где на него вновь 
наваливалась унылая сумрачность изрядно опостылевшей казенно-бумажной службы. 
Близких его убеждениям и интересам людей в 3-м корпусе как-то не находилось.

По зимней поре, незадолго до рождества, Денис Васильевич взял соизволение на 
двухмесячный отпуск и отбыл с женою в Москву.

— Хорошо бы сюда, Денисушка, более и не возвращаться, — вздохнула Софья 
Николаевна, с осторожностью усаживаясь в санях и закрываясь меховым пологом. 
Она была на сносях. Давыдовы ждали своего первенца.

Сразу же по приезде в первопрестольную Денис Васильевич начал прощупывать почву 
относительно того, чтобы задержаться в Москве подольше. Закревский посоветовал 
взять заграничный отпуск для лечения. Такие отпуска давались обычно без 
ограничения срока, и многие военные, не рвавшиеся к службе, находились в них 
годами. Это была, по сути дела, неофициальная форма добровольной отставки.

С 17 марта 1820 года подобный «заграничный отпуск» с состоянием по кавалерии 
оформил и Давыдов. Однако ни в какие дальние края ехать он и не собирался. 
Супруга его родила чернобровую и курносую дочь Сонечку. Денис Васильевич 
боготворил ее и жену. Он был счастлив. Уставший от однообразия армейской службы,
 он упивался семейным покоем, благополучием и простой человеческой радостью.

В начале лета он купил село Приютово в 70 верстах от Москвы, «в местах, — как 
сам он сообщал друзьям, — прелестных, с домом, садом и со всеми 
принадлежностями». Теперь о себе он мог говорить своими же 
элегически-пасторальными стихами:

		Погибните навек, мечты предрассуждений,
		И ты, причина заблуждений,
		Чад упоительный и славы и побед!
		В уединении спокойный домосед
		И мирный семьянин, не постыжусь порою
		Поднять смиренный плуг солдатскою рукою
		Иль, поселян в кругу, в день летний, золотой
		Взмахнуть среди лугов железною косой.

В подчеркнуто безмятежных тонах он описывал свою сельскую жизнь и Арсению 
Андреевичу Закревскому:

«...Встаю рано, пишу, роюсь в огороде, скачу по полям за зайцами, покоен и 
счастлив, более нежели ожидал когда-нибудь быть столько счастливым!..»

Версию о своей полной безмятежности и отрыве от тревожных веяний времени 
Давыдов поддерживал старательно и заботливо. Те, кто его маловато знал, с 
готовностью в нее верили. В петербургских литературных кружках и салонах 
толковали о том, что поэт-гусар, женившись, окончательно остепенился и оставил 
все свои ухарские замашки и благие порывы. Приятель Жуковского и сотоварищ по 
«Арзамасу» поэт и историк Александр Воейков, которому, кстати, ни Жуковский, ни 
Денис Давыдов особо не доверяли, прислал даже пространное стихотворное послание,
 в котором выражал свое недоумение по поводу столь разительных перемен:

		Давыдов, витязь и певец
		Вина, любви и славы!
		Я слышу, что твои совсем
		Переменились нравы:
		Что ты шампанского не пьешь,
		А пьешь простую воду
		И что на розовую цепь
		Ты променял свободу...

Автора этого послания, будущего редактора «Русского инвалида», Денис Васильевич 
в его предположениях разуверять не спешил, как и прочих не слишком близких ему 
приятелей. Пусть полагают, что он действительно ничего, кроме семейного покоя, 
не жаждет в этой бренной жизни.