«Опровергая мысль Орлова, я также не совсем и твоего мнения, чтобы ожидать от 
правительства законы, которые сами собою образуют народ».

По этому поводу Давыдов обменивался мнением с Орловым при их очередной личной 
встрече, о которой тут же сообщал Киселеву:

«Я ему давал читать твои письма... насчет ожидания законов от самого 
правительства. Он говорит, что ты похож на гуся Пиго-Лебрена, который топчется 
в грязи в ожидании благотворного дождя».

Друзья говорили меж собою откровенно, задиристо, прямо. В их оживленной 
полемике выкристаллизовывались политические убеждения каждого. Все трое 
сходились на том, что перемены и в государственном устройстве, и в обществе 
необходимы. Однако пути к достижению этих перемен каждому виделись по-своему. 
Точка зрения Давыдова на сей счет была вполне определенной: не возражая в 
принципе против необходимости штурма твердыни самовластья, он искренне полагал, 
что успех в этом деле может быть достигнут лишь при соблюдении всех правил 
военного искусства. Если крепость столь крепка и могущественна, для взятия ее 
нужна заблаговременная терпеливая осада и немалые сплоченные и хорошо 
подготовленные боевые силы, способные дождаться своего решительного часа и 
устремиться по единому знаку с разных сторон на приступ. Тогда твердыня 
немедленно падет. Предпринимать же атаку с малым, хотя и отчаянным отрядом, не 
ослабив засевшей в цитадели обороняющейся стороны, слишком рискованно.

Это убеждение Давыдова, по сути своей, несомненно, декабристское, останется 
твердым и незыблемым, несмотря на многие события и перемены в его отнюдь не 
безмятежной судьбе. Оно было выстрадано всею его жизнью ж творчеством, 
беспрестанными столкновениями с царствующими особами, постоянными гоненьями и 
обхождениями по службе, умышленною задержкою или лишением чинов и завоеванных 
кровью наград, распространением про него высочайших нелепых слухов и 
домыслов[46 - Великий князь Константин Павлович, например, с удовольствием 
разносил при дворе сплетню о том, что Денис Давыдов, воспевающий вино, и сам 
пьяница. На это, как известно, последовало резкое возражение Ермолова: 
«Нисколько, ваше высочество, я пожертвовал бы половиною моего состояния, чтобы 
укрыть его от несправедливых обвинений и преследований».]. Общение с друзьями и 
родственниками, среди которых почти все исповедовали вольнолюбивые идеи и были 
одержимы ненавистью к самодержавию, лишь укрепляли его антиправительственные 
настроения. Другое дело, что об истинных помыслах Давыдова знали лишь самые 
близкие и доверенные ему люди, которые, кстати, в свою очередь, стремились 
всячески оградить его и без того много нашумевшее с молодости имя от излишних 
подозрений. Да и всем известный его характер, прямой и открытый, отвергающий 
всякую затаенность и конспирансьон, как тогда говорили, мало способствовал 
привлечению Дениса Васильевича в тайное общество. Несколько же обычных 
верноподданнических фраз, умышленно, для любопытного постороннего глаза 
оброненных им в отправляемых по почте письмах (подобные фразы были отнюдь не 
лишними в ту пору, и их немало можно найти и у Пушкина, и у Вяземского, и у 
Ермолова, и у многих декабристов), послужат составлению о нем превратного 
мнения не только у тех, чьему вниманию они нарочито предназначались, но и у 
многих неосведомленных современников, а позднее и у тех не слишком дотошных 
исследователей, кто обратится к его жизни и творчеству. В соответствии с этим 
скоропалительным мнением Дениса Васильевича Давыдова станут представлять чуть 
ли не убежденным монархистом, готовым своею гусарскою саблей встать на защиту 
государя и существующих самодержавных порядков против тех, кто вынашивал 
революционные намерения...

Давыдов же всем своим существом, всем сердцем и разумом как на заре декабризма, 
так и в последующие годы неизменно оставался на стороне тех, кто готовил себя к 
ниспровержению твердыни самовластья, зловещей «крепости у моря». Единственный 
вопрос на этот счет, который он ставил перед собою и перед своими ближайшими 
друзьями и сподвижниками, был сформулирован предельно сжато: штурм или осада? И 
сам же отвечал на него после глубоких раздумий и дружеских споров: после осады 
— штурм!..



Чем более приглядывался Денис Васильевич к своей штабной деятельности, тем 
более уверялся, что она есть не что иное, как пустое времяпрепровождение среди 
бесконечных и в конечном счете не нужных никому казенных отчетов, предписаний и 
рапортов. Должность воистину подьяческая, хоть целыми сутками не выпускай из 
рук пера, конца этому бумаготворчеству нет и, должно быть, не будет.

Все чаще Давыдов задумывался о том, что не худо бы обрести для себя хотя бы 
относительную свободу.

Оглядываясь вокруг себя, Давыдов по беспокойному и бескомпромиссному свойству 
души рвался к живому, ощутимо полезному делу и покуда не находил его. Армейские 
порядки, насаждаемые свыше, как еще раз показали высочайшие смотры, производили 
на него весьма гнетущее впечатление.

Иную обстановку Денис Васильевич видел пока лишь в Тульчине, в главной квартире