Секретарствовать и вести протоколы на этот раз было поручено Александру Пушкину,
 слава которого уже гремела по Петербургу.

Молодой литератор, критик и публицист Александр Улыбышев с пафосом читал свою 
статью «Разговор Бонапарта и английского путешественника». Пушкин, как и прочие,
 внимательно слушал все более воодушевляющегося чтеца и по обыкновению своему 
набрасывал своим быстрым пером на полях протокольных листов, раскинутых перед 
ним на столе, непроизвольные рисунки. Несколькими росчерками он изобразил 
мужское лицо с чертами Никиты Всеволожского. А потом, повинуясь, должно быть, 
каким-то своим сокровенным мыслям и ассоциациям, принялся столь же стремительно 
рисовать очень характерный и, видимо, хорошо ему запомнившийся профиль с 
пухлыми щеками, вызывающе вздернутым маленьким носиком, непокорным завитком 
волос над крутым упрямым лбом и задиристо торчащими усами. Каждая деталь в 
отдельности была чуточку утрирована, но, соединенные вместе, они явили портрет, 
в котором не узнать оригинал было невозможно. Пушкин глянул и сам улыбнулся: ну,
 конечно, это он, отчаянный весельчак, рубака и поэт, любезный его сердцу Денис 
Давыдов!

Может быть, слушая Улыбышева, воспроизводившего тяжеловатым, несколько 
напыщенным слогом беседу Наполеона с английским вояжером, Пушкин представлял 
своею летучей фантазией встречу Дениса Давыдова с Бонапартом в Тильзите в 1807 
году, о которой он слышал от самого поэта-партизана, или он только что узнал от 
кого-то из общих приятелей о предстоящей либо свершившейся уже большой перемене 
в жизни отчаянного гусара — его женитьбе — и представил себе своего старшего 
друга отягощенным и смиренным сладостными узами Гименея... Во всяком случае, 
помыслы его этим весенним вечером были обращены к Давыдову, которого не было в 
дружеском кругу, собравшемся под мягкою сенью горящей над столом зеленой лампы..
.

А Денис Васильевич в эту пору в Москве привыкал к новому, действительно на 
удивление необычному для себя положению семейного человека. Вместе со своею 
супругою он по-домашнему принимал гостей, наносил чинные визиты друзьям, 
окончательно смягчившейся к нему теще и прочей новой и старой родне, разъезжал 
по модным лавкам и магазинам, до которых жена оказалась великой охотницей, а 
большею частью же любовался своею Софьенькой, в которой находил все большую 
прелесть. Она, как и предрекала когда-то сестра Сашенька, оказалась и славною 
хозяйкой, и доброй советчицей, и умной собеседницей, с которою говорить можно 
было о чем угодно.

Ко всему прочему, вместе с женитьбой к Денису Васильевичу, привыкшему всегда 
довольствоваться малым достатком, нежданно пришла и внушительная материальная 
обеспеченность. Покойный Сонин отец генерал Николай Алексеевич Чирков и в армии,
 а потом и живя в отставке в первопрестольной, слыл несусветным скрягою и 
скопидомом, долгими годами до самой смерти ходил в потертом, засаленном мундире,
 однако дочерям своим оставил весьма солидное состояние. Так, за Софьей 
Николаевной в приданое, кроме значительной денежной суммы и процентных 
прибыльных бумаг, дано было немалое поместье — Верхняя Маза в Сызранском уезде 
Симбирской губернии и к нему же второе имение в Бугульминском уезде 
Оренбургской губернии при 402 крестьянских душах и винокуренном заводе.

Богатство, пришедшее к нему, радовало его лишь тем, что в будущем обещало некую 
свободу и независимость от превратностей судьбы. И еще тем, что впервые за 
многие годы он мог тратить на покупку и выписку книг, бывших, как известно, 
весьма дорогими, столько, сколько хотел. Уж в этом он, как говорится, наконец 
отвел душу.



1 июня 1819 года истек срок отпуска, предоставленного Денису Васильевичу по 
семейным обстоятельствам, и он вместе с молодою своею женою, пожелавшею быть 
при нем неотлучно, отбыл в Кременчуг к месту службы.

Лето на Украине выдалось жаркое, вспышливое. И не только по причине знойной 
погоды.

Вскоре после приезда Давыдовых в Кременчуг стало известно о волнениях военных 
поселян в южных районах. Доведенный до отчаяния жесточайшими условиями и 
порядками, взбунтовался Чугуевский уланский полк. К нему примкнул тоже 
определенный на поселение и Таганрогский уланский. Против мятежников были 
двинуты войска, которыми командовал сам спешно приехавший из Петербурга граф 
Аракчеев. Его жестокосердием и железной рукою возмущение было подавлено. Свыше 
двух тысяч восставших оказались арестованными. Началась суровая расправа. 
Шпицрутены к месту наказания возили возами. Многих осужденных, как сказывали, 
запарывали насмерть, однако они предпочитали умирать в муках, но не 
раскаиваться в содеянном и не просить помилования у взбешенного по сей причине 
Аракчеева.

Эхо этого события прокатилось по всей России. Правительство опасалось новых 
волнений в армии. Потому один за другим назначались войсковые смотры, куда