губернаторов, везде, где замешался интерес, кто может, тот грабит, кто не смеет 
— крадет!.. И могут ли сердца честных людей не пылать возмущением противу сих 
порядков, охраняемых свыше?

— Да, земля наша раскалена гневом народным, — подтвердил, сведя в раздумье 
брови, Давыдов, — я уж своими глазами нагляделся и в деревнях литовских, и в 
своей подмосковной... Это огонь потаенный, навроде болотного пожара, что мне 
видывать за Нарою довелось. Поначалу он тлеет искрою, зароненной где-то в 
глубине, силу свою копит. А потом уже непременно и вымахнет. И тогда нет ему 
удержу, в одном месте примешься гасить, он в другом явится.

— А ежели помочь этому потаенному огню на свет божий пробиться, да разом во 
многих местах? — испытующе спросил Орлов. — Глядишь, и сгорит в нем вся гниль и 
нечисть.

— Ладно, Михаила Федорович, огонь, про который мы с тобою толкуем, образ более 
поэтический, он покуда не что иное, как некая химера. А ты укажи мне живое дело,
 к общественной пользе устремленное. Я в него скорее поверю. А коли поверю, то 
и руки к нему приложу.

— Ежели так, то едем, не откладывая, покажу тебе дело, а то ты небось полагаешь,
 что я лишь на слова и способен...

Орлов повез своего друга в Киевский военно-сиротский дом, и то, что там увидел 
Денис, его в буквальном смысле поразило и несказанно обрадовало.

В чистых просторных учебных комнатах занимались дети солдат и военных 
поселян-кантонистов. Все они были одеты в одинаковые курточки военного кроя с 
блестящими пуговицами. Перед ними лежали раскрытые книги, бумага для письма, а 
на стенах классных помещений, именуемых ротами, висели аккуратно исполненные 
таблицы с крылатыми суворовскими изречениями и непривычными для постороннего 
взора словами: «свобода», «равенство», «конституция», «человеколюбие»... 
Никаких учителей при воспитанниках не было, старшие старательно втолковывали 
усвоенные ими самими истины и книжные премудрости младшим. За учебою 
приглядывали лишь два-три офицера, исполняющие, видимо, роль воспитателей и 
советчиков.

Орлов тут же при Давыдове проэкзаменовал нескольких воспитанников разных 
возрастов. Как оказалось, кроме сведений по военным дисциплинам, они обладали и 
другими весьма разносторонними познаниями, отвечали четко, сообразительно, с 
живыми, пытливыми искорками в глазах.

— Вот так-то, — не без гордости сказал Михаил Федорович, когда они с Давыдовым 
покинули учебные роты, — был приют, богадельня сиротская, а ныне кузница 
будущих суворовских солдат! Чем не дело?!

— Это дело истинное! — восторженно согласился с ним Денис. — Я уже прикидываю: 
а что, ежели такие отделения учебные учредить при всех корпусах и дивизиях? 
Сколько же можно тогда в недалеком будущем иметь просвещенных воинов, готовых к 
служению отечеству!

— О том и мы с Николаем Николаевичем Раевским помышляем. И метода взаимного 
обучения, придуманная английским квакером Иосифом Ланкастером и называемая 
потому ланкастерскою, открывает для сего замысла немалые возможности. К тому же 
она весьма дешева. А результаты ее ты сам видел. Коли дело тебе кажется стоящим,
 берись и ты за него.

Давыдов с присущей ему увлеченностью и страстью принялся за изучение 
практического опыта Киевского военно-сиротского отделения, взятого под свое 
покровительство штабом 4-го корпуса. Он дотошно вник и в саму систему взаимного 
обучения, и в деятельность офицеров-воспитателей, внимательно ознакомился с 
учебными пособиями и наглядными таблицами, обстоятельно разобрался и в денежных 
средствах, потребных для устройства подобной школы.

Однако на новом месте службы в Умани применить на практике ланкастерскую 
систему обучения Давыдов не успел. Штаб 7-го корпуса простоял здесь совсем 
недолго. Едва Денис принял дела, как пришел приказ о перемещении корпусной 
квартиры в Липовец. А вслед за этим, 19 февраля 1819 года, последовало новое 
назначение: генерал-майор Давыдов переводился на должность начальника штаба 
3-го пехотного корпуса, стоящего близ Херсона. Это отрывало его и от Михаила 
Орлова, и от любезного Николая Николаевича Раевского, и, конечно, от Каменки...

«Тебя тревожат воспоминания! Но если ты посреди какой бы то ни было столицы 
вздыхаешь о предметах твоей дружбы, то каково мне будет в Херсоне, где степь да 
небо?» — сетовал Давыдов в эти дни в письме Вяземскому в Варшаву.

К радости Дениса, в Херсоне оказалось военно-сиротское отделение, подобное 
киевскому, и он тут же деятельно взялся за его переустройство. Он сам подобрал 
толковых и разумных офицеров-воспитателей, составил учебные программы, заказал 
наглядные таблицы. Дело, как говорится, двинулось.