как его тогда называли, «экзерциргаузе», где свободно маршировал и 
разворачивался сводный гвардейский полк ветеранов числом почти в 2 тысячи 
солдат, на груди которых на голубых лентах ордена Андрея Первозванного 
посверкивали медали с гордою надписью «1812 год».

В числе прочих почетных гостей присутствовал Давыдов и на Воробьевых горах, где 
при стечении чуть ли не всего населения первопрестольной была произведена 
торжественная закладка первых камней в основу величественного храма-памятника в 
честь избавления отечества от вражеского нашествия, строительство которого 
должно было осуществиться по победившему на конкурсе отечественных и 
иностранных архитекторов проекту недавнего выпускника петербургской Академии 
художеств Александра Витберга.

Внимание жителей и гостей столицы привлекало, конечно, и строительство 
памятника Минину и Пожарскому, которое полным ходом велось на Красной площади. 
После первого обозрения замечательного монумента работы ваятеля Мартоса Денис 
Давыдов с мыслью о необходимости столь же достойно увековечить и бессмертную 
славу Кутузова написал:

		Так правосудная Россия награждает!
		О зависть, содрогнись, сколь бренен твой оплот!
		Пожарский оживает —
		Смоленский оживет!

В Москве узнал Давыдов и домашнюю новость. Сестра Сашенька объявила ему, как 
старшему в семье, о своем намерении выйти вскорости замуж за полковника 
Иркутского гусарского полка Дмитрия Бегичева, ежели, конечно, Денис не будет на 
сей счет возражать.

— Ну, бог с тобою, сестра, — ответствовал он, — устраивай свое счастье по 
своему желанию и выбору. Я тебе помехою не стану. Семейство Бегичевых в Москве 
известное, почтенное. Я же, в свою очередь, лишь рад буду, коли в близких 
родственниках у меня еще один гусар объявится...

Саша настояла, чтобы Денис побывал в доме у ее будущего суженого. Дмитрий 
Бегичев произвел на Давыдова самое доброе впечатление. Он оказался под стать 
ему самому, невысоким и пухлощеким, с умными и добрыми глазами, покладистым и 
веселым. Столь же приятным был в общении и его старший брат Степан, которого 
Денис несколько знал по Московскому гусарскому полку и по взаимодействию в 
последнюю кампанию.

В доме жениха этой осенью Саша познакомила брата и со своею новой приятельницею,
 дочерью покойного генерала Чиркова Софьей. Семейство ее состояло с Бегичевыми 
то ли в свойстве, то ли в давнем дружестве, во всяком случае, она почиталась у 
них, как говорится, своею. Знакомству этому Денис особого значения не придал. 
Девица как девица, должно быть, в зрелых уже летах, лицо чистое, миловидное, 
русые длинные волосы зачесаны гладко, на русский манер, скромна, рассудительна.

— Вот бы какую жену тебе, братец, надобно, — вздохнула Сашенька.

— Да уж больно строга, — улыбнулся Денис, — эдакая под каблук прижмет да и не 
выпустит...

— Что ты! — воскликнула сестра. — Ты Сонечку совсем не знаешь. Доброты она 
необычайной. И начитанна, и хозяйство знает. А что до строгих правил, в которых 
воспитана, так это тебе же и на пользу при твоем-то характере. И то сказать, 
девушка обстоятельная, не ветреница какая-нибудь киевская...



19 февраля 1818 года Денис Давыдов получил новое назначение — на должность 
начальника штаба 7-го пехотного корпуса, стоявшего тогда не так далеко от Киева.


Это была хоть какая-то перемена в его скучной и однообразной службе. По 
соседству с 7-м корпусом располагался 4-й корпус Николая Николаевича Раевского, 
у которого место начальника штаба продолжал занимать Михаил Орлов. Стало быть, 
снова можно будет почаще видеться с добрыми его сердцу людьми.

Накануне нового назначения Денис вместе с заехавшим за ним графом Федором 
Толстым снова побывал на киевских контрактах. Американец приезжал на ярмарку 
покартежничать да пображничать, Давыдов же большую часть времени проводил у 
Михаила Орлова в откровенных беседах и спорах, по которым, должно быть, 
истосковался всею душою.

— Куда ни глянь, — возбужденно говорил, сверкая горячими, чуть навыкате глазами,
 Михаил Орлов, — всюду разор, бесчестие и посрамление имени русского. Все 
общество наше с низов и до верху в брожении и ропоте. Лишь лихоимцам да 
стяжателям простор и вольность. Прибыльные места бесстыдно продаются по таксе и 
обложены оброком. Не зря говорят, что в казне, в судах, в комиссариатах, у