26 декабря, в первый день рождественского поста, Давыдов зашел к Жуковскому, 
чтобы попрощаться с ним перед отъездом в Москву, и застал у него тонкого 
смугловатого и курчавого мальчика с необычайно живым и выразительным лицом и 
ясными голубыми глазами.

— Знакомься, любезный Денис Васильевич, сын Сергея Львовича Пушкина — Александр,
 о коем мы с тобою толковали, — с доброй улыбкой сказал Жуковский. — Нашему 
дружеству гусиному служит своею юною лирой прилежно, хотя до сей поры из-за 
учебы лицейской в него не принят. Однако творения свои подписывает не иначе как 
«арзамасец». Прошу любить и жаловать!

— Да я его уже и без того и по твоим рассказам, и по стихам, читанным Василием 
Львовичем, люблю! — воскликнул Денис, с искренней радостью шагнув навстречу 
юноше.

— А я вас и того ранее, — с жаром ответил Пушкин, с порывистою 
непосредственностью сжимая обеими ладонями его руку. — Подвиги ваши 
партизанские у меня в сердце, равно как и неподражаемые басни, и песни 
гусарские.

— Верно, верно, — подтвердил Жуковский, — ты у него, Денис Васильевич, в героях 
значишься. Мне даже сдается, что в своей недавней философической оде он не 
иначе как твои знаменитые усы воспеть изволил... Прочти-ка нам эти строки, 
Александр, сделай милость.

Щеки Пушкина вспыхнули румянцем смущения. Однако он чуть откинул свою кудрявую 
голову и начал читать. Голос его, вначале глуховатый от волнения, набирал 
звонкую вдохновенную силу:

		...За уши ус твой закрученный,
		Вином и ромом окропленный,
		Гордится юной красотой,
		Не знает бритвы; выписною
		Он вечно лоснится сурьмою,
		Расправлен гребнем и рукой...

		На долгих ужинах веселых,
		В кругу гусаров поседелых
		И черноусых удальцов,
		Веселый гость, любовник пылкий,
		За чье здоровье бьешь бутылки?
		Коня, красавиц и усов.

		Сраженья страшный час настанет,
		В ряды ядро со треском грянет;
		А ты, над ухарским седлом,
		Рассудка, памяти не тратишь:
		Сперва кудрявый ус ухватишь,
		А саблю верную потом...

— Я же и говорю, не иначе твой живой портрет, Денис Васильевич, не так ли? — 
широко улыбнулся Жуковский, когда Пушкин дочитал свою оду.

Растроганный Давыдов молча прижал к своей щеке кудрявую голову юного поэта...

Упаковав купленные заранее свадебные подарки, Денис на следующий день по вновь 
установившемуся после оттепели морозу помчался в Москву, а оттуда, не мешкая, 
спешно выехал в Киев, куда и прибыл 3 января 1817 года.

И здесь судьба совершенно неожиданно вновь обрушила на него свою тяжелую 
размашистую длань. Все его хлопоты, волненья и радостные ожидания, связанные с 
предстоящей женитьбой, вдруг в одночасье смешались, спутались и рухнули куда-то 
в разверзшуюся и пугающую холодною пустотою бездну души.

За несколько месяцев, в течение которых он не видел невесту, все, как оказалось,
 решительно переменилось. Лиза Злотницкая встретила на одном из домашних 
вечеров объявившегося в Киеве известного столичного бонвивана, картежника и 
кутилу князя Петра Голицына, удаленного из гвардии за какие-то скандальные 
неблаговидные дела, увлеклась холеным и пустым красавцем и окончательно 
потеряла голову. О своем женихе генерале Давыдове она и слушать более не хотела.
 От слова, данного ему, Лиза через отца своего отказалась наотрез, и брачный 
контракт тем самым был расстроен полностью.

Давыдов поначалу, как говорится, рвал и метал, порывался даже вызвать своего 
обидчика на дуэль, а потом поостыл и одумался. При чем здесь был этот хлыщ и 
мот князь Голицын, ежели сама Лиза оказала ему предпочтение? А она в конце 
концов вольна решать свою судьбу. И ничего тут не поделаешь.

Давыдов тяжело переживал случившееся. Для него оно усугублялось еще и проклятой 
казенной арендой, о которой он так настоятельно хлопотал. Теперь волей-неволей