собраны по мореходному 
делу и кораблестроению. Но разве за всем уследишь?

Ушаков библиотеку похвалил, сказал, что у него, кроме морских книг, любимые его 
книги Фонвизина и Державина имеются. Но про себя подивился: почему по главной 
адмиральской специальности книг достойных в здешней библиотеке не было?

— Федор Федорович, — интимно обратился Мордвинов, — скажите, как вы хозяйство 
своей персоны ведете? Записываете мысли? Счета кто ваши подписывает?

Увидев, что Ушаков недоуменно на него посмотрел, пояснил:

— Я для себя составил и постоянно добавляю порядок разумного ведения дел 
домашних.

— Да у меня особых домашних дел и нет. Счета финансовые я сам веду, на черный 
день денег не коплю.

— А зря, зря, голубчик, время придет, не заметите. А где в старости заработать? 
Учиться считать нам, дворянам русским, надо.

— Мысли всякие, — раздумчиво продолжал Ушаков, — в тетрадь заношу, а потом в 
ордера морские, наставления.

— Да-да, вы все в морскую науку превращаете, а я вот мучаюсь философскими 
проблемами, на ночь кладу под подушку бумагу и карандаш — мысли собираю; честно 
скажу, боюсь, что не скоро мы понадобимся государю, морские служители. Ему бы 
сейчас хороших экономистов с десяток — всю Россию можно было бы переделать. И 
еще, Федор Федорович, — совсем разоткровенничался Мордвинов, — мысли по поводу 
нашего устройства у меня несвойственные моему чину приходят. Думаю, что уж и 
руки рабов неспособны к порождению богатства. Свобода, собственность, 
просвещение и правосудие — суть естественные и единственные источники онаго. А 
у нас в России, — заходил перед Ушаковым николаевский мыслитель, — просвещение 
и богатство находятся в руках малого числа людей, а нищета и невежество — у 
многочисленной части народа. Поэтому нам надо образовать среднее сословие. Как 
вы думаете, Федор Федорович?

Ушаков эти вопросы и сам себе задавал. Не на все находил ответы. Но считал, что 
он, как военный человек, как дворянин, должен служить Отечеству и государю 
честно и свое дело исполнять, а тех, кто с ним служит, он должен научить, душу 
их не уничтожить, а слиться воедино в исполнении долга.

— Я, Николай Семенович, обо всем устройстве не могу говорить, то дело божеское 
и державное. Но почитаю хорошими тех людей, которые собственное достоинство 
имеют, других уважают. Вот посмотрите, коли молодой мичман приходит на корабль 
и начинает морякам зуботычины раздавать направо и налево, то где его 
командирское достоинство? Ведь он их не научил, а начинает требовать. Себе 
подобных за тварей почитает. Негоже. Не за страх должен работать служитель, а 
за совесть. И коль мы с детских лет воспитывать будем совесть, страх и зло 
отодвигать на задворки, то вот вам сословие людей достойных, необходимых 
Отечеству.

— Вы наше состояние бедственное выводите из причин нравственных, а я из причин 
экономических, — задумчиво потирал лоб двумя пальцами Мордвинов. — Впрочем, 
подумать об объединении сих мыслей следует. А сейчас позвольте я вам представлю 
двух наших знаменистотей — силача Лукина и сочинителя Захарьина.

В зале, куда они вышли, было шумно, громко звучала музыка, оркестр, 
составленный из морских служителей, играл входивший в моду полонез. Мордвинов 
подвел к невысокому офицеру: «Вот он, сей славный сочинитель „Афраксада“. О 
коем во всех слоях общества говорят». Ушаков поздоровался, подивился 
невзрачности сочинителя, книга которого была широко известна, читалась даже 
грамотными матросами.

— Ну ты приготовил вице-адмиралу книгу? — обратился к Захарьину Мордвинов. — Я 
ведь его из Москвы забрал, — самодовольно объяснил он Ушакову, — Бахусу 
премного уделил внимания сей литератор. Я его, спасая, привез сюда, в Николаев, 
дал офицерский чин, и он тут у меня учительствует. Думаю, новое сочинение 
напишет про подвиги флота, про нас и Николаев-город.

«Вот как заботится о славе собственной», — подумал Ушаков и поклонился 
Захарьину, протянувшему ему свою книгу. Мордвинов выхватил ее и громко зачитал: 
«Господину адмиралу Федору Федоровичу Ушакову. От Петра Михайловича Захарьина — 
„Афраксад“. Сей труд древности и таинственности сочинен на 40 медных табличках 
халдейскими буквами, а написал их Абу-Амир. С халдейского перевел на арабский, 
с арабского на татарский, а Захарьин нашел среди бумаг и перевел на русский». О,
 каков ход придумал сочинитель! Молодец!

— А вот этот герой, полюбуйся-ка на него, Федор Федорович, — тоже достойная 
нашего города фигура.

Ушаков и впрямь залюбовался беловолосым офицером, что