одошел к ним. Высокий и 
ладно скроенный, он не казался великаном, но мощный вице-адмирал был ниже его 
почти на голову.

— Он, сказывали, — опять с внутренней гордостью и даже хвастовством объяснил 
Мордвинов, — хватал в юности за задок кареты: четверка лошадей ни с места. А 
когда в арсенале пропал пятипудовый фальконет, Лукин сказал: «Унесли, наверное, 
так. Взял пушку, сунул под плащ и без натуги пронес до ворот и обратно».

— Было, было, — пророкотал богатырь, — однажды даже восьмерку задержал, но 
лошади ось выломали и убежали.

Ушаков вдруг встрепенулся, в глазах заиграли бесики, и он лукаво сказал 
офицеру:

— А ну давай померяемся!

— Браво! Браво! — захлопал в ладоши Мордвинов. — Музыка, тише.

Музыканты опустили трубы, танцующие пары подошли ближе, Фома Кобле надел пенсне 
и посадил за игральный столик спорщиков. «Вот так! А теперь, раз, два, три!» 
Никто ничего не понял, но рука Лукина уже лежала на столе. Офицер покраснел, 
смущенно развел руками — ведь он никому не проигрывал до сих пор.

— Вы... вы, господин адмирал, сноровистей...

Ушаков пожалел силача и предложил помериться еще раз. Несколько минут 
склонялись руки в разные стороны над столиком, потом Лукин додавил соперника.

— Молодец. Истинный русский силач, — отворачивал рукав Ушаков. — Приходи к нам 
на корабли. Пойдем и дальние походы.

— Ты, Федор Федорович, не сманивай. Он нам и здесь нужен, турок отпугивать, — 
посмеивался Мордвинов. Музыка вновь заиграла, пламя свечей заколебалось в такт 
танцующим.

— Спасибо за вечер, Николай Семенович. Я от своей морской качки отошел немного. 
Хорошо тут у тебя. Поеду, пожалуй. Дорога дальняя.

Мордвинов проводил на крыльцо и, пожимая руку, как бы между прочим сказал:

— Ну а проект-то Катасанова запустим, наверное, вона сколько денег затрачено.

Рука Ушакова закаменела, лишилась доброжелательности и тепла. Он вынул ее из 
рукопожатия, как из ножен, и твердо ответил:

— Все сделаю, чтобы проект не утвердили, самому государю отпишу. — И подумав, 
закончил: — А за угощение спасибо.




Ученье каждый день


Всю зиму шквальные ветры обрушивались на Крым. Еще не окрепшие деревья акаций 
гнуло почти до земли. Водяные брызги с мола достигали второго этажа 
адмиральского домика, где в открытом окне высилась фигура Ушакова. Вице-адмирал.
 Он томился тем, что пол в доме не ходил под ногами, как палуба, не скрипели 
мачты, не шуршали снасти, не хлопали над ним паруса. Наверное, он не возражал 
бы, чтобы долетела сюда и ошалелая волна, плеснула в лицо соленой водой, шумно 
рассыпалась над бортом.

И здесь не бездельничал: проверял провиантские склады, заставлял чистить 
выгребные ямы и мыть полы в казармах, ездил смотреть прибывшее парусное полотно 
и канаты. Читал. Читал книги по морскому искусству и военному делу, о подвигах, 
о славе народа своего.

Несколько раз выходил в море, приказывал ставить паруса под разными углами, 
изучал, как меняется скорость, вместе с командирами корабля искал, как 
безопаснее расположить грузы. Он же заставлял составить расписания для 
различных обстоятельств: для стоянки, для ежедневной службы, на якоре и в море. 
Каждый точно знал свое место и свои обязанности. Да я сам постоянно учился, 
следил за событиями.

Выписывал немецкие и английские газеты. Просил переводить все, что касалось 
морских событий. Французский эмигрант, капитан-лейтенант Грюэ всячески хаял 
новый флот Франции. Ругал его за порядки, за выборных командиров, за 
разбегающиеся команды, перегруженный рангоут, который невозможно сменить в море.


Ушаков отметил для себя, что и у русских кораблей он