При стрельбе дыма 
собирается больше, чем обычно, на верхней палубе, — ответил, как будто ничего 
не случилось, Ушаков. — Слушай, — взял он за рукав Афанасьева. — Ну что мы 
выиграли? Нижняя батарея при наклоне действовать не может, а на верхней 
канонирам ничего от дыма не видно. А ежели абордаж? Собьет служителей противник 
первой атакой, сядет на люки и крышка, всем резервам снизу не выйти. Побыстрее 
отказывайтесь от прожекта. Я ведь и сам перед господином Катасоновым шляпу 
снимаю, но здесь у него промашка вышла.

Афанасьев несогласно покачал головой.

По верфи вихрем промчалась адмиралтейская кибитка, из нее легко выскочил сам 
Мордвинов, быстро подошел, не церемонясь, поздоровался за руку, спокойно 
сказал:

— Правильно шумите, Федор Федорович. Премного с вами согласен, лучше надо 
строить, прочнее делать корабли.

Афанасьев с удавлением посмотрел на него, пожал плечами. В Ушакове же злость 
оседала, он успокаивался, подумал: вот ведь и не противится, не злится внешне 
Мордвинов — англичанин истинный. Никогда не знаешь, что на самом деле у него на 
уме.

По верфи походили вместе, поговорили, но уже без напряжения, без натянутой 
струны.

— Сегодня у меня, Федор Федорович, все николаевское общество будет. Милости 
прошу. Вы у нас никогда не бывали, а мои родственники очень хотят познакомиться.


Ушаков хоть и отнекивался, но понял, что сегодня не побывать у Мордвинова 
нельзя, обида будет больше, чем в споре из-за кораблей. Да и поговорить, может 
быть, удастся с офицерами, корабельщиками, петербургскими гостями — время 
неспокойное, надо знать, надо чувствовать, надо быть готовым к действиям и 
козням всяким.

Действительно, вечером у дома председательствующего Черноморского 
адмиралтейского правления было много карет, кибиток, закрытых возков. Из 
Богоявленска, Спасского и даже из Херсона и Очакова прибыли гости: офицеры и их 
жены, корабельные мастера, помещики — владельцы обширных нив и нераспаханных 
земель, местные купцы, французские эмигранты, преподаватели Морского 
Николаевского корпуса. Мордвинов сам пошел навстречу Ушакову и провел его к 
столику, где сидело несколько человек.

— Знакомьтесь, вице-адмирал Федор Федорович Ушаков. Генриетта Александровна, 
моя жена.

Давно уже Ушаков не видел такой заморской красоты. В чем простодушно и 
признался хозяйке. Та благосклонно согласилась с ним.

— Это мило, господин вице-адмирал, но я и есть англичанка, то есть заморская 
для вас.

Ушаков знал, конечно, что она англичанка, ведал и то, что от нее, а может, еще 
и раньше, в период службы на английском флоте, Мордвинов влюбился в британские 
порядки и был их страстным поклонником.

— Сестры — Елисавета, Анна, — представил хозяин гостей, — брат жены — Фома 
Александрович Кобле, мадам Гакс, баронесса Боде, граф Александр Иванович 
Остерман-Толстой, граф Гейден, господин Гамильтон, наш профессор Ливанов, 
архитектор Де-Волан. Садитесь, господа, — пригласил он вставших. — Сыграем 
партию в «Фараон». — Остановил отстегивающего кошелек Остермана. — Нет-нет, 
граф, увольте, вы же знаете, что нынче это строго наказывается — играть за 
деньги. Я только что из Петербурга. Там новые порядки.

— Похоже, наш император, — удобно располагаясь, заметил Остерман-Толстой, — 
хочет искоренить сразу все недостатки. Революцию, опоздания на работу, русскую 
лень, мотовство и вот теперь карты. Как вы думаете, мадам, удастся ему это 
сделать?

— Не знаю, но следует ли верить тому, что он прекратил борьбу с королевскими 
душегубами во Франции? Вы только что из Петербурга, Николай Семенович, что там 
говорят об этом?

Мордвинов раздавал карты и, казалось, полностью был сосредоточен на этой 
безделице, потом осмотрел сидящих и торжественно сказал:

— Митрополит Платон еще по случаю славной Чесменской битвы у гробницы Петра 
Великого цесаревичу Павлу предрек, что он не только славу Петрову сохранит, но 
и умножит. Цесаревич же с детских лет к флоту привязан. Помните, он был 
назначен в восьмилетнем возрасте генерал-адмиралом, а по