приютный Николаев для осмотра стоящих кораблей, для 
замещения на время отсутствия председателя Черноморского адмиралтейского 
правления вице-адмирала Мордвинова. Был в хорошем расположении духа — флот 
должен был скоро пополниться новыми кораблями. По верфи у Ингула ходил неспешно,
 хотя срывавшийся несколько раз ветер приносил мелкую мокрую пыль, сдувая ее то 
ли с низко летящих туч, то ли с гребешков волн расходившейся с утра реки. 
Сопровождавшие его офицеры из конторы Черноморского адмиралтейского правления 
ежились, недовольно поглядывая на неутомимого вице-адмирала, пытаясь поскорее 
провести его мимо сушилок, подсобных помещений, мастерских, где сушились доски, 
подгонялись паз в паз брусы для бимсов, готовились щиты, переборки. Но Ушаков, 
как будто строгий инспектор, заглядывал всюду и везде замечал неполадки, 
недоделки, неточности. С корабельным мастером бригадиром Афанасьевым говорил 
сурово и резко, тот его главенства и тона начальственного признавать не хотел.

— А вы нам лес дайте ровный. Дайте просушить его не полгода, не год, а три, да 
то и пять лет пусть в сушилке побудет. Вам же давай сегодня строй, завтра в 
плаванье...

Но и Ушаков не отступался:

— А вы, господин обер-интендант, думаете, флот наш для игрушек надобен да для 
парадов? Или все-таки ему защищать Отечество необходимо? А для сего он должен 
быть быстроходен, мощно вооружен, удобен в управлении. Я на проекты господина 
Катасанова, что в «Захарии и Елизавете» воплощены, добро не дам. То не 
мореходные сооружения, а гроб для моряков. В море не выпущу.

Афанасьев взвился, закричал на вице-адмирала:

— Вы права не имеете! Господин Мордвинов выше вас, а он согласен с проектами 
нашего лучшего мастера. Ему тип сей корабля нравится.

— А! — махнул рукой Ушаков. — Что... что ваш адмирал знает. Он дальше Очакова в 
Черном море не бывает. Знает он, как шпангоут в походе рассыпается? Как кницы и 
бимсы лопаются? Знает? Ни черта он не знает. Ему лишь бы корабль в море скорее 
спихнуть.

— О господине Мордвинове негоже так говорить. Он немалое о судовом 
строительстве попечение имеет, — со сдержанным уже негодованием говорил 
Афанасьев. — А о вас, господин вице-адмирал, везде слава идет, что вы 
неуживчивый и вредный человек, — с запальчивостью закончил он. — Нрав ваш надо 
укрощать, ибо работа от этого страдать будет.

— Да будет, милостивый государь. Плохая работа страдать будет, а хорошая только 
поощряться будет. Каков вы фрегат «Святой Николай» построили здесь? Отличный! 
Кто слово скажет. А нрав мой, дражайший оберсарвайер, девицам, может, и не по 
нутру, а для дела корабельного подходит. Ибо когда корабль рассыпаться будет в 
море, то под ним пучина смертельная, а не подушки пуховые подстелены тещей 
ласковой.

На тещу Афанасьев совсем обиделся и замолчал, ибо в городе знали его горячие 
похвалы матери жены, что расточались повсюду. Ушаков же ходил еще долго: ворчал,
 вздыхал, примеривался. Подбежал запыхавшийся офицер, требовательным голосом 
отчеканил:

— Их превосходительство вице-адмирал Николай Семенович Мордвинов прибыл в город.
 Вас давно ждут в конторе правления. Беспокоятся. Обед сготовили.

Ушакова раздражение не отпускало, зло посмотрел на офицера и бросил ему обидные 
слова:

— Скажи адмиралу — обедать не собираюсь. У меня после таких кораблей нутро 
выворачивает.

Афанасьев махнул рукой, отошел в сторону — понял, Ушакова сегодня не 
переспорить. Посыльный офицер медленно развернулся и нерешительно зашагал прочь,
 потом, подумав, наверное, что ответ важный, припустил рысцой.

Группа офицеров вокруг Ушакова растаяла. Он же сосредоточенно смотрел на то, 
как три плотника набивали доски на киль, хотел один раз поправить их, потом 
согласно кивнул головой. Афанасьев незаметно встал рядом, тихо спросил:

— Дак что, совсем не годится «Захарий»?

— Не годится. Заваливается при брамсельном свежем ветре.