х губерниях в 
употребление польский язык, в Прибалтийском крае и Выборге были установлены 
старинные уставы. Переименовывались или, вернее, возвращались старые названия 
городов. В 1797 году поведено было именовать Севастополь Ахтияром. Однако 
дворянская Россия не принимала эти реформы нового императора. Один из ее 
историков писал позднее: «Россия вовсе не нуждалась в исцелении ее 
государственной организации мероприятиями в духе павловских нововведений».

Павел же все хотел сделать и проверить сам. Поэтому-то был завален 
второстепенными мелочами, несущественными прошениями, глуповатыми мелочами, 
случайными представлениями. На столе его находилось множество прожектов, 
приказов, которые готовились по его указанию. Петровского масштаба, силы и 
хватки он не имел, поэтому-то и не довел он большое количество дел до 
завершения, запутался в «подробицах» и мелочах. Его же многие годы 
накапливающаяся подозрительность не давала возможности иметь опытных и 
многознающих советников. Он взялся изменить многое, но помощников, равных 
«птенцам гнезда Петрова», не имел, и не мудрено, что его отрицание 
екатерининских дел, неприятие лиц, достигших вершин при матери, захлебнулось. 
Но то было потом, когда он обратился к военному авторитету Суворова и Ушакова. 
А сейчас шел январь 1797 года.


* * *

На приеме у Павла был Безбородко. Граф был одним из немногих екатерининских 
вельмож, оставшихся при дворе. Да не оставшихся, а возвысившихся. Сразу после 
смерти Екатерины он был пожалован в действительные тайные советники первого 
класса — а то был высший чин в табели о рангах. Сказывают, повышен сразу после 
того, когда в предсмертный час императрицы в ответ на немой вопрос цесаревича, 
взглянувшего на пакет, перевязанный голубой лентой, кивнул головой. После этого 
кивка началось его возвышение, а таинственный пакет полетел в камин. По слухам, 
то было завещание императрицы, подписанное Румянцевым, Салтыковым, Суворовым, 
Алексеем Орловым, Платоном Зубовым и митрополитом Гавриилом об устранении от 
престола Павла и передачи короны Александру. Так или нет, но Павел 
прислушивался из старой гвардии едва ли не к одному Безбородко и ценил его 
советы...

— Александр Андреевич, думаю я прекратить вечные войны. Сколько себя помню — 
Россия все воюет.

Безбородко слегка раскрыл щелочки на лице, откуда, как две юркие мышки, 
сверкнули глаза.

— Истинно так, ваше величество. Казна пуста. Народ в великом разорении. 
Рекрутские поборы замучили. Первое спасенье России — в мире.

Павел удовлетворенно закивал, было приятно чувствовать, что с ним соглашается 
не какой-то постоянно согбенный царедворец, а мудрый и хитрый политик.

— Армию уменьшим. Организуем ее по-новому. Фаворитское расточительство и 
беспорядок ликвидируем. Новый устав уже действовать стал. Граф Суворов, говорят,
 меня упрекает, что он по-прусскому образцу подготовлен. Ну да у меня 
полководцы тоже будут свои, которые по новому уставу воевать способны. Штенвер 
Гатчинское войско вымуштровал. А каковы новые генерал-майоры Обольянинов, 
Кушелев, Аракчеев? Фельдмаршальские звания Салтыков и Репнин тоже не случайно 
получили. Пусть Суворов себя Фридрихом Великим не мнит. Вот опять прислал 
прошение, чувствую, на коронацию не собирается. — Павел взял лежащее сверху 
письмо и, отодвинув от себя, прочитал вслух: — «Мои многие раны и увечья 
убеждают Вашего императорского Величества всеподданно просить для исправления 
от дни в день ослабевающих моих сил о всемилостивейшем увольнении меня в мои 
Кобринские деревни на сей текущий год... Повергая себя к освященнейшим Вашего 
императорского Величества Стопам». Каков дипломат? Все пробует меня, а вокруг 
офицеры клубятся с мыслями дерзкими. Гатчину поносят, мерсинерами[11 - Мерсинер 
(фр.) — наемник.] всех моих подчиненных называют. Дорого это графу может стоить.


Павел испытующе смотрел на Безбородко, а тот молчал. К Суворову благоволил, но 
знал, что в словах граф не сдержан. Вот недавно, передавали, что он и его 
царапнул, упрекая, что не открывает новому государю всю опасность 
преобразования русской армии на прусский лад. Так и сказал: неужели Безбородко 
не видит этого? Видит, добавил, но болонки на Борей не лают. Его-то, столь 
немало сделавшего для Суворова, для русской армии, болонкой обозвал. Ну вот, 
пусть сам и выпутывается. Однако не выдержал и негромко сказал: — Обязанности 
свои надо несть везде и...

Павел перебил:

— Так и написать надо — обязанность препятствует от службы отлучиться.

Опасаясь худшего, Безбородко искусно перевел разговор на другую тему. Зная, что 
император любит флот, спросил:

— Каковы ваши повелени