Покровский от имени социалдемократической фракции, депутат Булат от имени 
трудовиков и депутат Пергамент от имени конституционнодемократической партии 
поддерживали этот запрос. Булат прочел в заседании Думы следующее письмо Азефа 
ко мне:
     «10 октября — 08.
     Дорогой мой.
     Спасибо тебе за твое письмо. Оно дышит теплотой и любовью. Спасибо, 
дорогой мой. Переходя к делу, скажу, что теперь уж, вероятно, поздно 
отказываться от суда над Б.(Бурцев) Я сегодня получил от В. (Чернов) письмо 
(получил его с запозданием на два дня, т.к. оно было заказное, а для получения 
заказного надо было визировать паспорт, иначе не выдают), где он писал, что суд 
сегодня, суббота, начнется, и просил телеграфировать, согласен ли я на то, 
чтобы ты был третьим представителем от ЦК.
     Я сегодня уже протелеграфировал тебе и... о своем желании этого. Но если 
бы еще и можно было похерить суд над Б., то я бы скорее был бы против этого, 
чем за, но, конечно, не имел бы ничего, если бы там так решили бы это дело. 
Некоторые неудобства имеются. Я многое, указанное в твоем письме, разделяю, но 
не все. Мне кажется, дорогой мой, ты слишком преувеличиваешь то впечатление, 
которое может получиться от этого, что выложит Б. Конечно, ты делаешь 
предположение, что моя биография судьям неизвестна, и что Бак. можно верить. 
Это предположение, на мой взгляд, лишнее: моя биография может стать известна 
судьям, а насколько можно верить Бак., то, может быть, и его биография (которая,
 помоему, должна была бы быть несколько полнее, чем это приводится Бурцевым в 
«Былом», что Бак. служил в полиции случайно, и ему была эта служба противна, но 
по инерции он служил и дослужился) не так уж расположит к особому доверию. Ты 
не сердись, что я сейчас говорю о моей биографии рядом с биогр[афией] Бакая. Я 
понимаю, что недостойно меня и нас всех. Но, очевидно, может создаться такое 
положение. Но я даже становлюсь на точку зрения этого предположения, т.е. меня 
не знают, а Бак., который указал провокаторов среди п[артии] п[ольских] 
с[оциалистов], заслуживает доверия. И вот и при этих условиях, мне кажется, то, 
что выложит Бак., не может произвести впечатление — ну, скажем, — в его, Б., 
пользу. Я, конечно, не знаю этого, что имеет Б. сказать. Знаю только то, что 
сообщил мне ты при нашем свидании. И вот, это, помоему, не выдерживает никакой 
критики. Постараюсь доказать. Может, я субъективен, но, во всяком случае, не 
сознательно, ибо стараюсь быть объективным, насколько только возможно. Основа — 
письмо августа 1905 г. о Татарове и обо мне. Бак. передает со слов, кажется, 
Петерсона, что это письмо написал Кременецкнй, желая насолить какомуто 
начальству и Рачковскому, и получил за сие действие наказание — перевели из 
Питера, где он был начальником охр[аны], в Сибирь начальником же охраны. Всякий,
 объективно думающий человек, не поверит этому, такому легкому наказанию не 
может подвергнуться лицо, совершившее такое преступление. Выдача таких двух 
птиц, как в том письме — и за это вместо Питера Томск — и тоже нач[альником] 
охраны. Все равно, если бы мы Татарову дали бы работу вместо Питера в другой 
области. Но для правдоподобия придумывается, что тогда была конституция, и они 
растерялись. Рачковскийто! Да и при том, ведь, письмо появилось в августе, а 
конституция в октябре. Что же эти два месяцато! Да и при том, как могли узнать,
 что Кременецкий писал, что сам он рассказал своему начальству. Тут, мне 
кажется, нам бы следовало установить не только со слов Б. или Бак. факт, 
действительно ли происходил перевод Кременецкого из Питера в Сибирь, а если 
происходил, то когда именно — может, окажется, что Кременецкий сидит в Сибири 
раньше появления этого письма, или перевели его гораздо позже, когда вовсе 
нельзя и говорить о растерянности октябр[ьских] дней. Это было бы важно 
установить. Может быть, это бы повлияло на самого Б., он увидел бы, что его 
дурачат, мягко выражаясь. Но как это сделать? Может, это и не трудно, ведь 
известно публике, когда появляются новые нач[альники] охраны — хотя, чорт его 
знает, может, это и не легко. Это письмо для меня загадка. Между прочим, кроме 
Кременецкого, другой охранник в Одессе тоже говорил, что он автор этого письма. 
Если ты помнишь, это было в конце 1906 года. Из Одессы приехал в ЦК от... к 
которому ходил один охранник, указывая на меня, что, мол, он писал это письмо и 
что, мол, с одним покончили, а другого не трогают. Если всему верить, то ведь 
два охранника писали одно и то же письмо, и оба охранника спасают партию от 
меня. Я думаю, что я не путаю об одесском охраннике. Мне это рассказал тогда... 
тогда, т.е. два года назад. Если даже и допустить, что Бак. не врет, а честно 
действует, то ведь все это он слышал от Петерсона, а Петерсон от Рачковского 
или Гуровича, или от обоих. Теперь, если думать, что высшие круги полиции 
почемуто выбрали путь пустить в ход меня в том письме, то и естественно, что 
им и дальше говорить о двух провокаторах было выгодно, и что онде, слава богу, 
уцелел. В истории провокаторства, — говорит Б., — не было случая, чтобы 
компрометации члена партии выдавали настоящего провокатора. Я и историю не знаю,
 он знает. Ну, а было ли в истории полиции, чтобы начальник охраны выдавал для 
населения начальству важных провокаторов? Можно сказать, когда выгодно, «а это 
бывает», но ведь на самомто деле этого до сих пор не было. А в истории 
провокаторства разве было, чтобы из провокатора получился сотрудник «Былого»? А 
ведь теперь есть. Итак, основа всего письма — неужели рассказ о нем на 
коголибо может подействовать, чтобы думать, что Б. имел какоелибо 
нравственное право так уверенно распространяться обо мне. И не нужно знать моей 
биографии для того, чтобы сказать Б.: этого мало, а если знать и биографию, — 
то можно и в физиономию Б. плюнуть. Что же с Б., когда он узнает от тебя мою 
биографию? Он от своей мысли не откажется, а еще укрепляется и очень просто 
рассуждает: Плеве это дело, но с согласия Рачковского. Рачковский был Плеве