— Нет, не Бакай.
     — Но чиновник полиции?
     — Не знаю.
     Азеф переменил разговор. Он сказал:
     — Так ты говоришь, что Кропоткин подозревает двойную игру?
     — Да.
     Азеф помолчал. Затем он вдруг рассмеялся.
     — Да, конечно, не оченьто вы умны, чтобы нельзя было вас обмануть.
     Через несколько минут он сказал:
     — Ты говоришь, есть еще показание. Верно, из полицейского источника?
     Я опять ответил:
     — Не знаю.
     Затем я сказал Азефу, что не совсем понимаю его поведение. Я бы понял его 
отказ от суда и поездку вместе с членами боевой организации в Россию на работу,
 — он на это не согласился. Я бы понял также его полное невмешательство в 
вопрос о суде и в самый ход судебных заседаний. Но он не сделал и этого: он 
желал, чтобы суд состоялся, и он в письмах ко мне старался на него повлиять. 
Кроме того, ему известна лишь часть обвинения; другая, главнейшая, от него 
скрыта. Я сказал, что мне непонятно, как он может мириться с таким положением; 
что — одно из двух: либо судят Бурцева и не подозревают честности Азефа, тогда 
Азефу должен быть предъявлен весь следственный и судебный материал; либо Азефа 
подозревают в провокации, и тогда нужно судить его, а не Бурцева. Я сказал, 
наконец, что я вижу, что аргументы Натансона, Чернова и мои не действуют на 
судей и что мы бессильны защищать его, Азефа. По моему мнению, он должен сам 
явиться на суд, сам опровергать Бурцева и защищать себя; только он один может 
защищать свою честь. Азеф сказал:
     — Я думал, вы, как товарищи, защитите меня.
     Я ответил, что мы сделали все, что могли, и что не наша вина, если мы не 
можем большего.
     Азеф долго молчал. Потом он сказал:
     — Так ты думаешь лучше, если я явлюсь на суд?
     — Да, лучше.
     Он опять ответил не сразу?
     — Нет. Я не могу. У меня нет сил.
     Он казался совсем разбитым. Я молчал. Он заговорил снова:
     — Или ехать в Россию?
     — Поедем.
     — Но если вас всех повесят?
     Я убеждал его не считаться с этим. Он сказал:
     — Нет. Я этого не могу… Уходя, он поцеловал меня.
     — Знаешь, эта история меня совсем убьет…
     Через несколько дней я получил от него письмо:
     
    «21 декабря.
    
    Дорогой мой.
    Сегодня к тебе заходил, а вчера у тебя просидел целый вечер, поджидая. 
Хотел тебе передать, что Викт. [в] понед[ельник] не может принять участия в 
совещ[ании], а главное, что я решил не принимать участия в нем по 2 причинам: 
1) из предварительного разговора с В. я выяснил себе, что все детали суда мне 
не могут быть известны (добросовестное отношение к суду это, конечно, требует),
 — а то, что я могу сказать по поводу фактов, мне известных, уже мною сказано и 
тебе, и Виктору (Виктор даже мне заметил, что на все это мы уже указывали); я 
боюсь, что могу даже повредить или вернее стеснить вас всех. Я не знаю вполне 
ни состояния судебного следствия, ни психологии судей — и, вероятно, получаю 
неправильное впечатление о способе вашей защиты, и мне не хотелось бы, чтобы 
мое мнение (вероятно, неправильное) имело бы на вас влияние. Хочу избежать 
вторичного упрека в том, что я принимаю и активное и недостаточно активное 
участие в этом деле. Дело в том, что я все время стоял на точке зрения, с 
вашего общего благословения, невмешательства в это дело (сиди и не думай об 
этом деле, мы справимся — ваш совет). Не могу считать активным вмешательством 
то, что на твой вопрос о необходимости суда или ненужности его высказался, что 
мне представляется лучше суд, чем нет, — но в то же время предоставил решать 
вопрос вам, и что я вполне присоединяюсь к вашему решению. Вы решили. Моя 
активность выразилась лишь в том, что я определенно высказывал свое желание, 
чтобы ты непременно участвовал в суде, как ты этого хотел. Вот эти две причины, 
вследствие которых я решил не участвовать в этом совещании, т.е., вернее, я 
отказываюсь от инициативы этого совещания. Вам же, если считаете возможным для 
себя сговориться, следует это сделать и принять во внимание, если находите 
нужным, то, что я тебе и В. высказывал. Затем надо ускорить дело и принять все 
меры и посчитаться с моим требованием — потребовать сенсацию (Лопухин) на очную 
ставку. Относительно же фактических указаний из материала я уже условился с В.
    Твой Иван».
     
     Это свидание и это письмо зародили во мне впервые смутное подозрение.
     
IV
     
     А.А.Аргунов собрал в Петербурге справки о Лопухине. Справки эти выяснили, 
что Лопухин заслуживает доверия, — ни о каком участии его в полицейской интриге