свидетельствовать о наличности провокации, но еще ни в коем случае не указывала 
именно на Азефа. Затем Чернов остановился на самой сущности обвинений. Он 
указал, что источником их являются два лица. Одно из них Бакай, — бывший 
провокатор, агент охранного отделения. Уже одно это заставляет недоверчиво 
относиться к его показаниям. Но и далее, — рассказ Бакая страдает неточностью: 
так, например, сообщая, что Раскин в 1904 г. в Варшаве посетил N.. он не 
устанавливает в точности дату этого посещения, чем обесценивает свое показание. 
Другое лицо, — бывший директор департамента полиции Лопухин, человек, хотя, 
конечно, и компетентный в вопросах провокации, но едва ли заслуживает доверия 
большего, чем Азеф, много лет работавший в партии. Чернов отказывался выяснить 
во всех подробностях загадочную историю показания Лопухина, — к этому он не 
имел данных. Но он, как одну из допустимых гипотез, предлагал следующую: 
правительство уже давно стремится деморализовать партию, обвиняя одного из 
видных ее вождей в провокации. Так было в 1905 г., когда из полицейского 
источника было получено пресловутое анонимное письмо; так было в 1906 г., когда 
Азефа обвинял Татаров; так было в 1907 г., когда из Саратова были получены 
сведения о важном провокаторе Валуйском (Азефе). Так, конечно, есть и сейчас. 
Только теперь главную роль играют Бакай и Лопухин, а игрушкою в их руках 
является Бурцев. До какой степени такою игрушкою он является, видно из того, 
что он, Бурцев, ранее, чем сообщить о своих подозрениях центральному комитету, 
счел возможным говорить о них с партийными людьми, чем уже вредил партии, уже 
вносил в нее деморализацию, уже служил интересам правительства. Чернов просил 
поэтому обвинить Бурцева в легкомысленном обращении с чужим именем и признать 
факты, им сообщенные, неосновательными, исходящими из недостоверного источника.
     Натансон поддерживал Чернова, главным образом, в той части его речи, где 
он выяснял некорректность отношений Бурцева к партии и центральному комитету.
     Я не был во всем согласен с Черновым и Натансоном. Я полагал, вопервых, 
что обвинения Бурцева в некорректности настолько ничтожны, что останавливать на 
этом пункте свое внимание значит терять время даром. Контробвинение Бурцева 
(Бурцев обвинял центральный комитет в бездействии и в небрежении партийною 
безопасностью) мне представлялось в такой же степени неважным. Центр тяжести 
был в подозрениях на Азефа. Этим подозрениям следовало противопоставить факты 
его революционной биографии. Я это и сделал на суде. Вовторых, я не был 
согласен с гипотезою Чернова: я не верил, что Лопухин может играть роль 
провокатора. Суд, однако, не убедился нашими речами. Фигнер оставалась при 
прежнем доверии Азефу, но Лопатин и Кропоткин продолжали колебаться.
     Я спросил однажды Лопатина:
     — Как ваше мнение, Герман Александрович? Лопатин сказал:
     — Да ведь на основании таких улик убивают.
     Кропоткин, повидимому, допускал возможность двойной, со стороны Азефа, 
игры, т.е. одновременного обмана правительства и революционеров. Для него, как 
и для Лопатина, единственным крупным в пользу Азефа фактом было дело ***. Но 
они не могли связать его провокацию с участием в необнаруженном покушении на 
цареубийство.
     Это был единственный пункт наших возражений, имевший значение в глазах 
судей. Зато рассказ Лопухина определенно склонял весы в сторону обвинения.
     Лопатин, очень вдумчиво следивший за нашими речами, в частном разговоре 
спросил меня:
     — Как вы объясняете роль Лопухина?
     Я развел руками.
     — Налево Лопухин, направо Азеф. Лопухин, конечно, не участвует в 
полицейской интриге, даже если такая есть налицо, в чем и можно усомниться. Но 
я, конечно, скорее поверю Азефу, чем Лопухину.
     Лопатин покачал головой.
     — Лопухин не заинтересован сказать неправду.
     Я сказал:
     — Да. И я ничего здесь понять не могу. Но я верю Азефу и я убежден, что он 
не виновен.
     Я сказал также, что, по моему мнению, все это недоразумение объясняется не 
полицейской интригой, а гораздо проще: отчасти сплетней, отчасти случайным 
совпадением, отчасти, быть может, добросовестными ошибками. Я, как уже говорил, 
склонялся к предположению, что Лопухин ошибся.
     Последующие заседания были посвящены допросу свидетелей. Было вызвано 
несколько лиц, в том числе и Бакай. Только его показания и имели интерес для 
суда.
     Бакай повторил то же, что уже рассказал Бурцев. Он ни разу, однако, не 
отождествил Азефа с Раскиным или Виноградовым. Он подчеркнул несколько раз, что 
не сомневается только в одном, — в существовании центральной провокатуры; кто 
же именно этот провокатор, — ему неизвестно. Во время допроса выяснилась и 
предшествующая деятельность Бакая: он признался, что состоял на службе полиции 
в качестве секретного сотрудника в 19001901 году в Екатеринославе.
     Чернов, Натансон и я, допрашивая Бакая, пытались воочию доказать судьям, 
что слова его не заслуживают веры. В частности, Чернов несколько раз указывал 
на противоречие в его показаниях. Мы не достигли цели. На мой вопрос, какое 
впечатление произвел на него Бакай, Кропоткин, идеальный по беспристрастию 
судья, спокойно ответил:
     — Какое впечатление? — Хорошее.
     Лопатину тоже казалось, что Бакай говорит правду. Только Фигнер была с 
нами согласна: она к словам Бакая относилась и в данном случае с недоверием.
     Бурцев опровергал наше мнение о Бакае. Он говорил, что совершенно убежден