| |
крупную денежную сумму, а Рачковский, кроме того, был назначен заведующим всем
политическим розыском империи на правах директора департамента полиции.
Кременецкий, разумеется, никакой награды не получил. Это и послужило поводом к
озлоблению против Рачковского. Таким образом, этим анонимным письмом
устанавливалось тождество Азефа с Виноградовым. Во вторых, устанавливалось его
тождество с Раскиным. Сообщенный Бакаем факт о посещении некоего N. Раскиным в
Варшаве в 1904 году совпадал с посещением этого N. Азефом.
Бурцеву казалось, что этих совпадений достаточно, чтобы с уверенностью
обвинить Азефа в провокации. Остальные приводимые им соображения и факты были
несущественны и служить к обвинению Азефа не могли.
Мне не удалось убедить Бурцева в ошибочности его выводов. Зная об этих
моих с Бурцевым переговорах, Азеф писал мне:
«…Я не вижу выхода из создавшегося положения, помимо суда. Не совсем
понимаю твою мысль, что мы ничего не выиграем. Неужели и после разбора, критики
и опровержения „фактов“, Бурцев еще может стоять на своем? Я понимаю, когда у
него была отговорка, что его не слушали и не разбирали его материала».
В другом письме он писал:
«Слушаюсь твоего совета не думать об этом грязном деле. Хотя признаюсь, что
трудно не думать. Так или иначе, но лезет в голову вся эта грязь…»
В начале октября Бурцев известил меня, что у него есть новое, уличающее
Азефа сведение. Он под честным словом просил меня никому об этом сведении до
суда не сообщать. Поэтому центральный комитет досудебного разбирательства с ним
ознакомлен не был.
Бывший директор департамента полиции сенатор Алексей Александрович Лопухин,
знакомый Бурцева еще по Петербургу, приехал в октябре месяце за границу.
Бурцев встретил его в поезде между Кельном и Берлином. Бурцев просил Лопухина
сообщить ему, действительно ли Азеф состоял на службе в полиции и не имел ли
Лопухин с ним дела в бытность свою директором департамента?
После долгого колебания и настойчивых просьб Бурцева, Лопухин на оба
вопроса ответил утвердительно.
Он сообщил, что дважды встречался с Азефом по служебным делам.
Рассказ Лопухина не заставил меня заподозрить Азефа. Мое доверие к
последнему было настолько велико, что я бы не поверил даже доносу, написанному
его собственной рукой: я бы считал такой донос подделкой. Однако сообщение
Лопухина было мне непонятно. Я не видел цели у Лопухина обманывать Бурцева. Я
не мог допустить также мысли, что он участвует в полицейской интриге, если
такая интрига в действительности существует: бывший директор департамента
полиции едва ли мог унизиться до роли мелкого провокатора. Я склонился к мысли,
что произошло печальное недоразумение: Лопухин принял за Азефа кого либо из
многочисленных секретных сотрудников полиции. Как бы то ни было, для меня было
ясно, что рассказ Лопухина должен произвести большое впечатление на судей. Я
боялся, что суд окончится не полным обвинением Бурцева и даже его оправданием.
Такой исход был бы тяжелым ударом для партии и для боевой организации.
Уверенный в честности Азефа, уверенный, что мы имеем дело с недоразумением,
я опять стал просить Чернова и Натансона отказаться от суда. Мои настояния не
увенчались успехом.
Суд был назначен на конец октября в Париже.
III
Суд чести, как я говорил выше, состоял из избранных центральным комитетом,
с согласия Бурцева, Г.А.Лопатина, кн[язя] П.А.Кропоткина и В.Н.Фигнер.
Представителями от партии были: В.М.Чернов, М.А.Натансон и я. Суд начался в
конце октября и происходил сперва в помещении библиотеки имени Лаврова (50, rue
Lhomond), а затем на моей квартире (32, rue La Fontaine). Первые заседания были
посвящены докладу Бурцева. Он взял слово для обвинения и повторил то, что
рассказал мне в частных беседах со мною: бессилие боевой организации и
многочисленные аресты последних лет, в частности, казнь Зильберберга и
Сулятицкого, аресты 31 марта 1907 г. и аресты членов северного летучего боевого
отряда (Карл Трауберг и др.) уже давно убедили его в существовании в
центральных учреждениях партии и даже, быть может, в самом центральном комитете,
провокатора. Путем исключения, он обратил свое внимание именно на Азефа.
Сведения, сообщенные Бакаем (чиновник варшавской охранки) о Раскине и
Виноградове и совпадение этих имен с именем Азефа убедили его, что подозрения
его правильны. Сообщение Лопухина рассеяло последнюю тень сомнения.
Доклад Бурцева, видимо, поколебал Кропоткина и Лопатина. Оба они не знали
Азефа, соображения же, высказанные Бурцевым, в особенности рассказ Лопухина,
действительно, представляли собой значительный материал для обвинения. Фигнер
давно знала Азефа и после доклада Бурцева продолжала твердо верить в его
невиновность. Натансон, Чернов и я попросили слова для возражения Бурцеву.
Чернов не только защищал Азефа, он обвинял Бурцева. Сначала он шаг за
шагом разбивал его доказательства. Он объяснил причины казни Зильберберга и
Сулятицкого и указанных обвинением арестов, — по его и нашему общему мнению,
незачем было искать этих причин в провокации Азефа: аресты могли произойти
естественным путем через наружное наблюдение, казнь же Зильберберга и
Сулятицкого, против которых на суде не было никаких улик, могла, конечно,
|
|
