что они принадлежат к партии социалистовреволюционеров.
     Вот как описывает очевидец последние минуты Сулятицкого и Зильберберга:
     
    «Мужество и спокойствие перед смертью поражало людей, остающихся жить, — 
случайных свидетелей… Один из последних рыдал, как ребенок, приговоренный к 
смерти утешал его… На смерть он смотрел, как на исполнение долга. — „Я умираю, 
глубоко сознавая, что должен умереть… В прошлом много мною пережито прекрасного,
 счастливого, чудесного!“ — С восторгом говорил о прошлом, вспоминал о славно 
погибших друзьях. „Мы все умираем по одной мерке“. И ни слова о своем будущем… 
Не жалел ни о чем хорошем, что могло бы дать будущее, если бы не смерть… Смех 
беспечный, шутки, остроты своих друзей, обреченных на смерть, заставляли 
слушателя преступно забывать о неизбежной смерти, уготованной палачами. С 
детской радостью передавал он рассказ об извозчике, с которым он жил на 
постоялом дворе (играя роль извозчика, не зная Питера, возя седока часто не 
туда, куда нужно, он не раз бывал ругаем седоками). „Смотрю издали на тебя — 
говорил извозчик, — будто ты барин, а вот сейчас говорю с тобой и гляжу тебе в 
глаза и вижу — ты ведь наш!“ Его радовало искреннее признание мужика в нем 
друга, брата своего. При воспоминании о жене, о матери, чудные ясные глаза его 
затуманивались подчас слезой… Отходил прочь… Минута тяжелого молчания… Вот и 
справился с душевным волнением: снова спокойное, ясное лицо. Вопросы все 
покончены. Сомнений и сожалений не было никаких, даже о том, что его ждет 
смерть… Одна лишь мысль сверлит его мозг, — как он перенесет прикосновение 
палача к его телу! Бедная мать, страдая, думала о том же. Он вспомнил дорогого 
товарища, погибшего от своей руки, сразив врага, ибо был не в силах допустить 
чьеголибо прикосновения — насилия над собой. Теперь ему была понятна решимость 
товарища покончить с собой!.. Но зато как он умел экономить свои душевные силы! 
Он спал днем, бодрствовал ночью, чтобы не быть застигнутым врасплох врагами, 
чтобы со сна, как поведут на казнь, не проявить и тени слабости… Все время, до 
самого последнего момента жизни своей он работал усердно над решением 
математической задачи — деление треугольника на три равные части, решив которую,
 он просил передать ее в университет. Он имел силу переписать свой труд после 
приговора, может, даже, за несколько часов до казни… После приговора, 
прочитанного им, два друга, движимые одним чувством, одновременно встали и 
поцеловались, как бы навсегда прощаясь и благодаря друг друга за все…
    «Не выношу нервных людей! Они способны на подвиги, но пусть умирают, 
совершив их, в живых оставаться не должны — не хватит душевных сил надолго». 
«Мы из мертвецкой», — говорил он о себе. Неоднократно возвращался в разговорах 
к проекту боевой организации захватывать периферию…
    Вот все, что угнетенный, подавленный мозг случайного свидетеля мог передать 
о последних минутах дорогого, погибшего так рано, но славно, незабвенного 
товарища».
     
     В своем последнем письме к матери Зильберберг писал:
     «Мама! Раньше я тебя только любил, потом (благодаря, главным образом, К.) 
научился уважать. С тех пор это уважение росло. Оно мне порукой, что ты твердо 
перенесешь все, что бы со мной ни случилось. Да, ведь, с тобой большая часть 
моей жизни! Вы (ты и К.), женщиныматери — единственные люди, к которым у меня 
соединяется чувство любви и уважения Всем хорошим, что во мне, я обязан вам. С 
великим любящим и мужественным сердцем, твердо переносящим физические страдания 
и духовные потрясения, вы вселили во мне святое чувство к женщинечеловеку. 
Спасибо вам!
     Надо кончать, — трудно писать, — смотрят. Целую тебя, дорогая мама, и отца,
 сестру с мужем и брата, девочек с их отцом; Остальным родным и знакомым (кто 
интересуется) — привет. Прощай!»
     В последнем письме к жене он писал следующее:
     
     
   «О, жизнь! О, юность! О, любовь!
   Любовь мучительная… Вновь
   Хочу, хочу предаться вам
   Хотя б на миг один… А там
   Погасну…
     
    Тургенев.
     
     Я счастлив — ты не здесь. Я счастлив — ты думаешь обо мне. Это мне 
облегчает последние дни и облегчит конец. Сколько раз я переходил от надежды, 
что ты свободна, к сомнению в этом! Эти 5 месяцев прошли как миг, а время, 
которое идет и которое еще осталось, кажется вечностью. И это объясняю себе 
сравнением с долгим зимним путешествием в закрытом возке. День за днем проходит.
 Сегодня, как вчера, завтра, как сегодня. И от этого однообразия прошедшие дни 
не оставляют по себе ничего, и когда оглядываешься назад, кажется, что они не 
прошли, а пролетели; от этого же отсутствия всяких впечатлений, и от этого же 
однообразия так томительно тянется время. Я сильно изменился за это время, и с 
внешней стороны, и духовно. Я оброс бородой (большой, черной бородой) и волосы 
стали длинные; я их ношу так, как ты любила — вверх. Иногда, в полузабытьи, мне 
кажется, что милая рука проводит по ним…
     Я прочел много книг, хороших книг. Отчасти непосредственно, отчасти 
косвенно они открыли мне целый мир, новый, неизвестный, прекрасный и 
величественный. Они осмыслили мою инстинктивную любовь к природе. Они возвысили