— Послушай, — говорил он, — ты, конечно прав, — работать теперь 
чрезвычайно трудно, но, помоему, не невозможно. Ведь раньше же было возможно…
     Я сказал:
     — Прошлою осенью ты соглашался со мною, что методы наружного наблюдения 
устарели. Почему ты изменил мнение теперь?
     — Я не изменил, — ответил он мне. — Наружным наблюдением, действительно, 
много сделать нельзя, но остается еще собирание сведений… На основании таких 
сведений убиты Павлов и Лауниц…
     Я сказал:
     — В прошлом году ты соглашался со мною, что эти сведения — большею частью 
все вздорные слухи. Убийство Павлова и Лауница — исключение, и царь — не Лауниц 
и не Павлов. «Царский процесс», наоборот, показывает, как трудно базировать 
работу на случайных сведениях о царе. Азеф возразил:
     — Мы систематически и не собирали сведений. Мы всегда пользовались 
случайными. Теперь мы поставим это дело серьезно.
     Я ответил, что, по моему мнению, одно собирание сведений, особенно в 
царском деле, не дает надежды на успех, и что, как бы он ни убеждал меня, я не 
могу согласиться, что следует жертвовать людьми, не имея осуществимого плана.
     Тогда Азеф подумал и, нахмурясь, сказал:
     — Григорий (Гершуни) считает, что долг революционера требует от тебя 
участия в терроре.
     Я спросил:
     — И ты думаешь так?
     Он сказал:
     — Да, и я думаю так.
     Я ответил на это, что, хотя и ценю мнение его и Гершуни. я так не думаю, и 
что, отказываясь участвовать в безнадежном предприятии, я, по моему мнению, 
именно и исполняю свой долг.
     Азеф нахмурился еще больше.
     — Мне будет трудно работать без тебя, — сказал он.
     Я ответил, что из одного чувства товарищеской солидарности я в терроре 
участвовать не могу.
     Азеф уехал в Выборг, к Гершуни. Я решил поселиться за границей и на 
пароходе «Polaris» выехал в Копенгаген. В Копенгагене со мной произошло 
следующее. Еще из Або я телеграфировал моему другу, датскому писателю Ааге 
Маделунгу, чтобы он встретил меня. Когда пароход подошел к пристани, Маделунг 
взбежал на палубу и шепнул мне:
     — Вас желают арестовать. Здесь русские агенты и датский детектив.
     Ожидая парохода, он заметил на пристани этих людей. Они рассматривали мою 
фотографическую карточку и, видимо, ждали меня.
     По датским законам меня, в случае ареста, немедленно выдали бы русскому 
правительству. Я был очень благодарен Маделунгу за его предупреждение.
     Маделунг спрятал меня в Копенгагене у своих родителей. Датская полиция 
искала меня по следам моих вещей, которые Маделунг отвез к своему другу, актеру 
королевского театра Тексиеру. В дом, где жил Тексиер, являлись датские 
детективы с моей фотографической карточкой. Они расспрашивали, не видел ли меня 
ктолибо из жильцов.
     В сопровождении Маделунга, я выехал из Копенгагена, но не прямо в Германию,
 а сперва в Швецию, в г.Гетенборг, а оттуда в Берлин. Через несколько дней я 
был в Париже.
     Этот случай убедил меня в том, что в партии, около ее центральных 
учреждений, есть провокатор. Если бы за мной следили в Финляндии, меня 
арестовали бы в Гельсингфорсе; мне не дали бы возможности уехать в Данию. 
Очевидно, провокатор телеграфировал обо мне, когда я уже находился на 
«Polaris'e» в море. Только случай и дружба Маделунга спасли меня от ареста. Я 
терялся в догадках, но не мог заподозрить никого из товарищей.
     
IX
     
     До июня 1908 года я прожил в Париже, вдали от всех террористических 
предприятий. В июне я принял участие в покушении на цареубийство.
     В г. Глазго, в Шотландии, на кораблестроительном заводе Виккерса, строился 
русский бронированный крейсер «Рюрик». Один из корабельных инженеров, К.П.
Костенко, был членом военной организации партии социалреволюционеров. По его 
инициативе и под его руководством началась революционная пропаганда среди 
матросов строящегося крейсера. Пропагандистами были: бывший пехотный офицер 
Варшамов, бывший матрос с эскадры адм[ирала] Рождественского Затертый 
(псевдоним) и член российской социалдемократической партии рабочий Петр 
(псевдоним). Костенко весною 1908 года известил центральный комитет, что на 
корабле есть несколько десятков матросовреволюционеров и что среди них есть 
люди с террористическим настроением, готовые убить царя на предстоявшем, по 
возвращении «Рюрика» в Россию, царском смотру.
     М.А.Натансон сообщил мне это известие. Он спросил меня, желаю ли я поехать 
в Глазго и лично убедиться в возможности цареубийства? Я ответил, что ничего не 
могу иметь против этого: я мог только приветствовать каждую случайную попытку 
террора.
     Азеф в Петербурге был занят также приготовлением к цареубийству. Он знал о 
положении дел на «Рюрике» и, по его предложению, за границу приехал член 
восстановленной Азефом боевой организации — П.В.Карпович. Он тоже должен был 
ехать в Глазго. Я встретился с ним в Париже.