— И в нем участвовать не желаете?
     Не только не желаю, но и не могу. Не веря в успех, я не могу звать людей 
на террор. Зная, что организация по самому методу и по своим формам обречена на 
бессилие, я принимать участие в руководительстве ею считаю для себя невозможным.

     Азеф сказал:
     — Твой план практически неосуществим, — не хватит людей и денег. Кроме 
того, неизбежно будет провокация.
     Я сказал:
     — Предложи свой план взамен моего.
     Азеф пожал плечами.
     — Я не знаю. Я знаю только, что нужно работать.
     Гершуни молчал. Я обратился к нему:
     — А вы?
     — Я тоже не знаю. Но тоже думаю, что нужно работать.
     Я сказал тогда, что готов участвовать в любом предприятии, которое мне 
покажется осуществимым, но что я считаю противным своей революционной совести и 
террористическому убеждению ангажировать людей в террор, не видя возможности 
осуществлять его.
     По этому поводу Азеф впоследствии мне писал следующее:
     
    «…Нужно прямо ехать, исходя из положения, что надо напрячь все силы для 
создания того, что нужно, т.е. стать на точку зрения, на которой я стою и 
которую я тебе изложил… Относительно нравственного права ангажировать и т.д. 
скажу, что когда я буду ангажировать, я надеюсь, что я буду иметь и 
нравственное право это делать, пока же я могу только напрячь силы для создания… 
и т.д. Ты пишешь, что я стараюсь вдохнуть в тебя веру в мертворожденное дело. 
Не знаю, из чего ты взял, что я стараюсь вдохнуть в тебя веру. Я очень далек от 
этого и, наоборот, думаю, что при полном отсутствии веры в дело, каковое 
проглядывает в твоем письме, ехать не следует, — это я говорю совершенно 
потоварищески» (письмо из Мюнхена, 24/IX — 1907).
     
     Несмотря на заключительные слова цитированного отрывка, Азеф стал на такую 
же точку зрения в этом вопросе, на какую стали Г.А.Гершуни, В.Н.Фигнер и очень 
многие уважаемые мною члены партии. Они находили, что долг террориста — при 
всяких обстоятельствах и при каких угодно условиях работать в терроре, и что я, 
отказываясь принять участие в боевой работе, не исполняю своего долга. Я не мог 
согласиться с ними в этом их рассуждении. Наоборот, я считал, что я бы не 
исполнил своего долга, если бы не указал товарищам и центральному комитету, что,
 по моему мнению, возврат к старым формам террористической борьбы ни в коем 
случае не даст надежды на успех. Я считал также, что я бы совершил преступление,
 если бы ангажировал на террор людей, доверяющих моему практическому опыту, не 
веря сам в возможность успеха. Мой план боевой организации был отвергнут и 
Гершуни, и Азефом. Ни Гершуни, ни Азеф не наметили другого, более практичного. 
Предприятие Бухало затягивалось. Оставалось вернуться к тому, что уже доказало 
свою непригодность. Я считал это нецелесообразным и для себя морально 
недопустимым: если бы я даже отказался от руководящей роли и предложил себя в 
исполнители, то самый факт моего пребывания в организации возлагал бы на меня 
ответственность как за ее деятельность, так и за товарищей, принявших участие в 
ней по доверию к Гершуни, Азефу и ко мне.
     Я решил не ограничиваться моим заявлением Азефу и Гершуни. Я считал своим 
долгом попытаться воздействовать на центральный комитет в смысле изменения 
приемов террористической борьбы, даже если бы эта попытка заранее была обречена 
на неудачу.
     В октябре 1907 года я с этой целью выехал в Финляндию. В Выборге 
состоялось заседание центрального комитета, на котором я сделал доклад.
     На заседании этом присутствовали: Азеф, Гершуни, Чернов, Ракитников, 
Авксентьев и Бабкин. Последние двое были кооптированы после таммерфорсского 
съезда в центральный комитет.
     Я повторил перед этим собранием все то, что мною было сказано в Монтре. Я 
внес предложение: в случае, если центральный комитет признает план боевой 
организации, предложенный мною, по каким бы то ни было причинам, неосуществимым,
 — сосредоточить все свои силы на научной технике, впредь же до применения 
технических изобретений к делу террора, центральный террор в организационной 
его форме прекратить. Я сознательно употребил слова «в организационной форме». 
Я допустил возможность случайного террора, независящего от деятельности боевой 
организации. Могли явиться единичные террористы из числа лиц, окружающих 
министров или царя, — матросы, солдаты, прислуга, офицеры. Таким террористам, 
конечно, нужна была помощь партии, но они не нуждались в существовании боевой 
организации. Впоследствии на таких случайных предложениях были построены три 
попытки цареубийства, все три на кораблях Балтийского флота. Они окончились 
неудачей.
     Во все время моей речи Гершуни и Азеф молчали. После прений центральный 
комитет, найдя мой план боевой организации неосуществимым, отверг четырьмя 
голосами против двух (Бабкин и Авксентьев) все мои предложения (было 
постановлено центральный террор в его организационной форме продолжать). Во 
главе боевой организации оставался Азеф. Впоследствии я узнал, что помощником 
явился П.В.Карпович. Восстановленная ими боевая организация не совершила ни 
одного покушения. Я уехал из Выборга в Гельсингфорс. В Гельсингфорсе меня нашел 
Азеф. Он долго убеждал меня вернуться к работе: