Я знал Карповича в 1900 году, в Берлине, еще до убийства им министра 
Боголепова. В моей памяти остался высокий, чернобородый и длинноволосый студент 
в красной рубашке. Я увидел теперь перед собою пожилого человека с молодым 
лицом, но с проседью на висках. Он был изящно одет и по внешнему виду ничем не 
напоминал революционера.
     Он провел несколько лет в Шлиссельбурге. Об его отношении к революции и к 
партии можно судить по следующему письму, присланному им из крепости после 
манифеста 17 октября:
     
    «Свершилось! Оковы, столь долго угнетавшие Россию, готовы пасть. Еще натиск 
— и прекратятся кровавые оргии российского бюрократизма и расчистится путь к 
созданию новой России. Увы! Я из моего монрепо мог только послать мои привет и 
пожелание успеха всем, борющимся за освобождение России, особенно вам, дорогие 
товарищи, стоящие под знаменем социализма! Несколько времени тому назад я узнал 
о выступлении на поле битвы с.р. партии, воплотившей в своей программе все мои 
стремления и надежды. В то же время я с болью в сердце узнал о разногласии 
между двумя партиями, представляющими социализм в России. Дорогие товарищи! 
Ищите скорее в наших программах того, что ведет к единению, чем упорно 
подчеркивать разногласия, решение которых предстоит будущему.
    П.В. Карпович».
     
     Карпович был резок и прям. Чрезвычайно правдолюбивый, он и в других не 
переносил ни малейшей неискренности. Это было основной чертой его характера. 
Другой чертой была его отвага. Он напоминал тех средневековых рыцарей, о 
которых говорится в сказках: чем опаснее было предприятие, тем охотнее он 
брался за него. По своим взглядам, он был в партийной оппозиции. Он признавал 
только террор и с оттенком пренебрежения относился ко всякой другой партийной 
работе. Он с чисто женскою нежностью привязался к Азефу и, быть может, более, 
чем ктолибо другой, видел в нем прирожденного вождя центрального террора.
     Мы выехали с ним вместе в Глазго и поселились там в одной квартире. За 
полтора месяца, которые мы с ним прожили вместе, я заметил, что цельность его 
убеждений была только внешней. За резкими отзывами и решительными мнениями 
скрывались колебания, — признак зрелого ума и совестливой души. Его волновали 
вопросы о моральном оправдании насилия, и в его крайних, часто жестоких выводах 
мне чудилось отвращение к крови и отчаяние, что революция неизбежно должна быть 
кровавой. Он говорил:
     — Нас вешают, — мы должны вешать. С чистыми руками, в перчатках, нельзя 
делать террора. Пусть погибнут тысячи и десятки тысяч — необходимо добиться 
победы. Крестьяне жгут усадьбы — пусть жгут. Людям есть нечего, они делают 
экспроприации — пусть делают. Теперь не время сентиментальничать, — на войне, 
как на войне.
     Таковы были его слова. Но он сам не экспроприировал и не жег усадеб. И я 
не знаю, много ли встречал в моей жизни людей, которые, за внешней резкостью, 
хранили бы такое нежное и любящее сердце, как Карпович. И это было тем более 
хорошо, что о любви к людям он отзывался с презрением, а о ненависти говорил, 
как о законном чувстве. Противоречие между словом и делом у него было всегда, и 
решительно — в пользу дела. Даже те, с кем он не сходился ни во взглядах, ни в 
симпатиях, ни в образе жизни, относились к нему с любовью и уважением.
     Костенко, молодой офицер, увлеченный идеей восстания Балтийского флота, 
познакомил нас с Варшамовым и матросами. Из серой толпы команды выделялись три 
человека: трюмный квартирмейстер Котов, строевой матрос Поваренков и машинист 
Герасим Авдеев. Они все трое входили в комитет корабельной организации. С ними 
мы и решили познакомиться ближе.
     Котов был пропагандист по призванию. Он осенью кончал свою службу и его 
мечтой было, вернувшись в деревню, учить крестьян революционному социализму. В 
партийной программе его привлекало решение аграрного вопроса, вопросы террора 
его интересовали мало. Быть может, в этом сказывалось влияние 
социалдемократической пропаганды и умолчание нашими пропагандистами о 
необходимости цареубийства. Этот матрос, чистый тип учителяподвижника, 
оставлял светлое и яркое впечатление, но мы не решились с ним даже заговорить о 
цели нашего приезда: в его отказе не могло быть сомнения.
     Поваренков был маленький, коренастый хохол. Он не был так начитан, как 
Котов, аграрным вопросом интересовался так же мало, как и террором. Он верил 
только в восстание флота, захват Кронштадта, бомбардировку Петергофа. Он имел 
большое влияние на команду: именно он являлся организатором на корабле, он 
создавал матросские революционные кружки и он спаивал их в одно целое. 
Практичный и скрытный, он был незаменим в подпольной организации.
     Герасим Авдеев был высокого роста с загорелой шеей матрос. У него был 
большой революционный темперамент, — он был из тех людей, которые в массовых 
движениях идут впереди массы, являются ее естественными вождями в решительную 
минуту. Смелый, энергичный, чуждый по природе конспирации и учительства, он 
один из всех матросов показался нам способным увлечься идеей террора. Костенко 
передавал нам, что он не раз говорил ему о необходимости цареубийства.
     Когда я в первый раз увидел Авдеева, я сказал ему:
     — Я слышал, вы хотите участвовать в терроре?
     Он побледнел:
     — Кто вам сказал?
     — Порфирий (Костенко).
     Авдеев опустил глаза. Он сказал громко:
     — Нет. Не могу. Не готов.