нашу крепость, мы видим отблески зари восходящей над Россией свободы. Ужас 
захватывает душу при мысли о страшной цене, которой куплена эта заря, о 
чудовищно тяжких жертвах, понесенных народом. Вечным позором да ляжет на 
продажные головы виновных эта ответственность за эти жертвы и да будут они 
вечным укором тем, кто не препятствовал шайке куртизанов и авантюристов терзать 
исстрадавшуюся и измученную страну. Тем больше мужества и гражданской честности 
требуется в этот великий момент от тех, кто стал в защиту интересов и свободы 
народа, тем больше испытаний вас ждет впереди, товарищи партии соц.рев… Много 
будет попыток предать и продать народ за чечевичную похлебку, которую умирающий 
режим готов уступить буржуазии, а на плечах народа и революционеров, 
самоотверженно вынесших всю тяжесть борьбы, устроить свое мещанское 
благополучие. Отойдут от вас холодные к интересам трудового народа, попытаются 
прийти ищущие популярности, трусливо прятавшиеся раньше. Партия не будет жалеть 
о первых и отвергнет вторых. С надежным компасом — свобода и счастье трудового 
народа — соц.рев. партия пробьется сквозь ряды открытых врагов и лицемерных 
друзей. Оторванные от партии правительством, но связанные с ней неразрывными 
узами идейными, мы всей душой, всеми чувствами и мыслями с вами, незабвенные 
товарищи, с вашей творческом и плодотворной работой. Шлем со старшими братьями, 
20 лет терзавшимися в когтях деспотизма и сегодня покидающими мрачный 
Шлиссельбург, горячий товарищеский привет всем, всем борющимся под знаменем 
социализма. Радуйтесь прибывшим и не скорбите об оставшихся и осиротевших.
    С твердой верой в политический такт, мужество и самоотверженность соц.рев. 
партии, в силу и стойкость трудового народа, мы бодро глядим в будущее России, 
бодро встречаем разлуку с товарищами, скорбим лишь о том, что и тут 
правительство умудрилось отягчить их судьбу.
    Григорий Гершуни». 
    28 октября 1905 г.
     
     В Гершуни обращала внимание его наружность. Когда я в Париже вошел в его 
комнату в «ГрандОтель», я увидел типичного еврея, среднего роста и крепкого 
телосложения. На обыкновенном добром еврейском лице, как контраст ему, 
выделялись совершенно необыкновенные, большие, молочноголубые холодные глаза. 
В этих глазах сказывался весь Гершуни. Достаточно было взглянуть на них, чтобы 
убедиться, что перед вами человек большой воли и несокрушимой энергии. Его 
слова были тоже, по первому впечатлению, обыкновенно бесцветны. Только в 
дальнейшем разговоре выяснялась сила его логических построений и чарующее 
влияние его проникновенной веры в партию и социализм. Эта первая наша встреча 
была целиком посвящена его воспоминаниям о Шлиссельбурге и Акатуе, — о Сазонове,
 Сикорском и старых шлиссельбуржцах. Я видел в этот раз его очень недолго. Он с 
Азефом ехал на второй общепартийный съезд, состоявшийся в феврале 1907 г. в 
Финляндии, в Таммерфорсе. На этом съезде он был избран в члены центрального 
комитета.
     
VIII
     
     Всю зиму и весну 1907 г. я с нетерпением ожидал результатов работы Бухало. 
Мое мнение о постановке боевого дела осталось прежним, — я не видел причин его 
менять. Я все надежды возлагал на научную технику. Азеф соглашался со мной. 
После таммерфорсского съезда он остался в России, но не принял 
непосредственного участия в террористических предприятиях. Он занимался делами 
центрального комитета.
     Я посетил Бухало в его мастерской, в Моссахе около Мюнхена. За токарным 
станком я нашел еще не старого человека лет 40, в очках, изпод которых 
блестели серые умные глаза. Бухало был влюблен в свою работу: он затратил на 
нее уже много лет своей жизни. Он принял меня очень радушно и с любовью стал 
показывать мне свои чертежи и машины. Подойдя к небольшому мотору завода 
Антуанетт, он сказал, хлопая рукой по цилиндрам:
     — Привезли его. Я обрадовался. Думал, у него душа. А теперь пожил с ним, 
вижу — просто болван. Придется его переточить у себя…
     Точно так же, как. к живым существам, он относился к листам стали, к 
частям машин, к счетной линейке, уже не говоря о его чертежах и сложных 
математических вычислениях. От каждого его слова веяло верой в свой аппарат и 
упорной настойчивостью. О революции он говорил мало, с пренебрежением отзывался 
о нелегальной литературе и отмечал многие, по его мнению, ошибки в тактике 
партии. Зато террор он считал единственным верным средством вырвать победу из 
рук правительства. Уезжая из Мюнхена, я уносил с собой если не веру в ценность 
его открытия, то полное доверие к нему. Я был убежден, что он использует в 
своем деле все, что могут дать наука, дарование и опыт.
     Работы Бухало затянулись. К августу стало ясно, что если даже он и решит 
задачу воздухоплавания, то не в близком будущем; в конструкции своего аппарата 
он встретил неожиданно затруднения.
     Азеф вернулся уже за границу и жил со своей семьей в Швейцарии, в 
Шарбоньере. Он вызвал меня к себе для совещания по вопросам террора.
     Это совещание состоялось в Монтре. В нем участвовал также Гершуни.
     В начале совещания Азеф заявил:
     — Из дела Бухало не скоро чтолибо выйдет. Нужно ехать в Россию.
     Я сказал:
     — Чтобы ехать в Россию, нужно знать, что и как мы намерены делать.
     Тогда Гершуни спросил:
     — Что же, по вашему мнению, возможно сделать?