здесь, что смерть Плеве встречена восторженно всеми, что объявлена конституция, 
что учреждена Государственная Дума и пр. В тот же день я увиделся со всеми 
старыми шлиссельбуржцами, узнал о позорном разгроме „непобедимых россов“, о 
какихто неопределенных волнениях, о казни, бывшей здесь в связи с покушением 
на Сергея, и массу мелких известий, тогдато производивших на меня потрясающее 
впечатление по своей импозантности. Настали радостные, светлые дни, казавшиеся 
мне особенно светлыми после подавляющего мрака и одиночества 904905 г.г. 
„Конституция“ — результат напора революционных сил, значит, партия жива, значит,
 борьба будет продолжаться, значит, вырвут нечто существенное. Что делается на 
воле, мы не знали. Изредка удавалось схватить неопределенные, неясные намеки на 
брожение, на всеобщее недовольство, на рост оппозиции. По этим намекам мы 
рисовали себе фантастические, дух захватывающие картины народного движения, 
порой пессимистически относясь к своим оптимистическим фантазиям. И, боже мой, 
какими жалкими, бесцветными оказались эти фантазии в сравнении с 
действительностью! Известия, сообщенные Константиновичем, были жгучим, 
ослепительно ярким снопом света, ударившим в наши потемки. Точно вихрь ворвался 
в наш склеп и перевернул все вверх дном, а сердце, точно спугнутая птица, 
трепещет, радостно и порывисто рвется туда, наружу! Трудно вам передать ясно то 
странное, двойственное настроение, крайне нервное и приподнятое, которое 
охватило нас в эти дни. Последнее время, после первого радостного потрясения, 
начал постепенно приходить в себя и успокаиваться. С одной стороны, бодрящее 
сознание, что довелось дожить до момента поворота России, с другой, — 
уверенность, что созидательная работа партии пойдет теперь планомерным путем, 
совершенно помирили меня с моим положением, и, после отъезда стариков, я 
расположился на зимние квартиры. Свидание с отцом, не открывшим мне положения 
дел, но обнадежившим в возможности близкого освобождения, еще более успокоило 
нас. И тут вдруг перед нами, во всей грандиозности, совершенно неожиданно 
развернулась вся картина пережитого страной за последний год! Все величие 
момента встало перед нами во всей своей необъятности и, сконцентрированное во 
времени и пространстве, в первую минуту раздавило нас своими размерами и 
необъятными горизонтами. Назавтра мы получили „Сын Отечества“, сразу выяснивший 
нам положение дел и, каюсь, заставивший позавидовать вам, все это пережившим в 
горниле борьбы. Изза печатных строк перед нами встает гром революции, смертный 
бой с ненавистным чудовищем, а мы тут вынуждены, полные сил и жажды борьбы, в 
бездействии томиться в царской цитадели! Момент — единственный не только в 
истории России, но и Европы, небывалый по широте настроения и задач, — идет 
мимо нас, будто мимо мертвецов!
     
   К мечам рванулись наши руки,
   Но лишь оковы обрели!..
     
     Сбылось предсказание — последние да будут первыми… Россия сделала 
гигантский скачок и сразу очутилась рядом с Европой, но оказалась впереди ее. 
Изумительная по грандиозности и стройности забастовка, революционность 
настроения, полное мужества и политического такта поведение пролетариата, 
великолепные его постановления и резолюции, сознательность и организованность 
трудового крестьянства, готовность его биться за решение величайшей социальной 
проблемы, — все это не может не быть чревато сложнейшими благоприятными 
последствиями для всего мирового трудового народа, и России, повидимому, в 
двадцатом веке суждено сыграть роль Франции девятнадцатого века. Но крупнейшим 
счастливым результатом будет, как то мне кажется, то, что России удастся 
миновать пошлый период мещанского довольства, охватывавший мертвящей петлей 
европейские страны, переживавшие революционный период при менее благоприятной 
конъюнктуре и в другой исторической эпохе. Какое счастье выпало на долю партии! 
Вот уж именно — сеется в унижении, восстает во славе; сеется в немощи — 
восстает в силе. При благоприятных условиях, если только вожди окажутся на 
высоте своей задачи, партия может занять в ближайшем будущем положение, 
которому позавидуют все европейские партии. Не жалейте только сил на достижение 
возможно скорейшего объединения в одну российскую социалистическую партию. Как 
это ни трудно, постарайтесь забыть все тяжелое, безобразное, лежащее преградой 
по пути к объединению, все личные отношения, — ведь теперь социалдемократия 
находится уже не в руках отдельных лиц, а части организованного пролетариата, к 
здравому смыслу и гражданскому долгу которого вы можете и даже обязаны в 
ближайшем будущем апеллировать. Имея в виду желательность и неизбежность такого 
предстоящего объединения, вы, конечно, будете прилагать все старания не 
обострять настоящих отношений и в полемике попрежнему побеждать не ухарством, 
а благородством. Пусть попрежнему останется распределение сил на наиболее 
чуткие, моральночистые элементы, тогда и победа обеспечена за вами.
     Милая Рая (боевая организация). Как она, вероятно, изменилась! Из прежней 
скромненькой, робкой девочки она, мне рисуется, превратилась в пышную красавицу,
 с высоко поднятой головой, победоносно и гордо шествующую сквозь толпу 
покорных поклонников. Както она встретит, если только этот счастливый час 
настанет, своих друзей детства? Пожалуй, отуманенная успехом, давно уже забыла 
о поре первой юношеской любви и первых вздыхателях?.. Вот говорю о встрече, а 
ведь это, возможно, и «бессмысленное мечтание». Рисуешь себе торжествующее 
шествие революции, затоптанную в грязи гидру самодержавия, но раздастся окрик 
часового, посмотришь на эти ужасные стены, и невольно дрожь охватит тебя: 
Шлиссельбург стоит, — самодержавие еще живо! Недаром же в воротах его красуется 
золотая надпись: «государева»; пока не разбита эта надпись, — цело и не 
безнадежно «государево дело».