| |
Средства эти нужно достать: если, действительно, будет построен такой аппарат,
то цареубийство станет вопросом короткого времени.
Я слушал слова Азефа, как сказку. Я знал об опытах Фармана, Делагранжа и
Блерио, знал и о том, что в Америке братья Райт достигли в воздухоплавании
крупных успехов. Но аппарат, развивающий скорость в 140 километров в час и
подымающий на любую высоту большой груз, казался мне несбыточной мечтой. Я
спросил:
— Ты сам проверял чертежи?
Азеф ответил, что он в последнее время специально изучал вопрос о
воздухоплавании и сам проверил все формулы Бухало. Тогда я сказал:
— Ты веришь в это открытие?
Азеф ответил:
— Я не знаю, сумеет ли Бухало построить свой аппарат, но задача, повторяю,
в теории решена верно. Нужно рискнуть. Риск только в деньгах. Нужно только
тысяч двадцать. Я думаю, что на это дело можно и должно рискнуть такой суммой.
Азеф тут же развил план террористических предприятий с помощью аппарата
Бухало. Скорость полета давала возможность выбрать отправную точку на много сот
километров от Петербурга, в Западной Европе — в Швеции, Норвегии, даже в Англии.
Подъемная сила позволяла сделать попытку разрушить весь Царскосельский или
Петергофский дворец. Высота подъема гарантировала безопасность нападающих.
Наконец, уцелевший аппарат или, в случае его гибели, вторая модель могли
обеспечить вторичное нападение. Террор, действительно, подымался на небывалую
высоту.
Когда Азеф кончил, я спросил:
— Уверен ли ты, что Бухало отдаст свое изобретение боевой организации?
Азеф сказал:
— Да, я уверен. Это бессеребренник и убежденный террорист. В нем
сомневаться нельзя.
Азеф, по специальности, был инженер. Я не имел никаких технических знаний.
Я сказал:
— Я полагаюсь на твое слово. Я согласен, что для такого дела, даже если
оно и кончится неудачей, можно и должно затратить 20 тысяч рублей. Но, по моему,
деньги эти должна дать не партия, а частные лица, посвященные в курс
предприятия и знающие, что они рискуют своим капиталом.
Азеф согласился со мной.
Деньги для Бухало были пожертвованы: 3000 руб. дал М.О. Цейтлин, 1000 руб.
— Б.О. Гавронский, остальные — неизвестный мне лично, Доенин. Бухало
оборудовал в Мюнхене мастерскую, нанял рабочих и приступил к конструкции своего
аппарата.
Я приветствовал эту попытку. В моих глазах это был первый шаг к
радикальному решению вопроса о терроре. В случае действительной ценности нового
изобретения, боевая организация становилась непобедимой.
В феврале того же года я впервые увидел Григория Андреевича Гершуни.
Я знал Гершуни по рассказам Михаила Гоца. Он отзывался о нем с глубокой
любовью и уважением. Я знал также, что он, Гершуни, организовал убийство
мин[истра] внут[ренних] дел Сипягина и уфимского губернатора Богдановича и
покушение на харьковского губернатора кн[язя] Оболенского. Я следил за его
процессом. Я. не зная его лично, с тревогой ждал его казни. Я радовался, когда
он бежал из акатуйской каторжной тюрьмы. Вместе с другими товарищами, я видел в
нем вождя партии и шефа террора.
Я знал его также и по его статьям в «Революционной России», и по письмам
из Шлиссельбурга от 1905 г. Вот отрывки из этих неопубликованных до сих пор
писем.
«Бабушке» (Брешковская), Михаилу Рафаиловичу (Гоц). Виктору Мих. (Чернов)
и всем близким товарищам.
Наконец то я, друзья мои, получил от вас известие: вы живы, здоровы и
невредимы. Каким радостным и успокоительным было для меня это известие, вы во
всей полноте вряд ли представите себе. Но не в том дело. Вы живы, — это главное,
и я уже окрыляюсь надеждой, что, быть может, мне еще доведется прижать вас к
груди и снова очутиться с вами в рядах партии. Как странно! Минутами кажется,
что целая вечность отделяет меня от живого прошлого, минутами — точно вчера мы
расстались, но расстались безвозвратно. Живой мир, борьба казались в этой
могиле так безнадежно утраченными, что порой прямо не верится, что впереди еще
что то ждет тебя светлое. Все теперь переживаемое представляется тебе каким то
сном. Подумайте: с апреля 904 по август 905 я не видел ни живой души и не имел
никакого представления о том, что делается на свете.
Я возлагал надежды на естественные, благоприятные для страны результаты
войны, но опасался, не заставит ли партию патриотический пыл «непобедимых
россов» временно прекратить деятельность. В августе 905 г. комендант по одному
частному поводу проговорился, что Плеве уже нет, «вышел в отставку». Плеве
вышел в отставку, в отставку вынуждена выйти и партия, так представлялось мне
положение дел. Через две недели я получил газету «Хозяин» за 904 г., из которой
узнал, что с сентября настала какая то «весна», что произошел решительный
поворот правительственной политики, что 12 декабря, к торжеству России, дан
«правовой порядок, восстановлены „великие реформы“. Где то промелькнуло:
„покойный министр Плеве“. Покойный волей божией или партии? Ровно месяц я
терзался в неизвестности: Плеве умер, но жива ли партия? Ибо для меня ясно было,
что если он умер естественной смертью, и весь поворот произошел без давления
партии, партия раздавлена. 15 сентября, в день перевода меня в новую тюрьму,
комендант рассказал мне все: что Плеве убит Сазоновым, что Сазонов жив и сидит
|
|
