имени Александр, и старик позолотчик (Сухов), участвовавший вместе с 
Конопляниковой в приготовлениях к покушению на ген[ерала] Мина. Фамилия его, 
как и товарища Александра, осталась мне неизвестной. В октябре упомянутые лица 
приступили к делу ген[ерала] Лауница, но уже через полтора месяца должны были 
от него отказаться. Сергей Моисеенко заметил за собой наблюдение, Александр же 
и старикпозолотчик впоследствии, по разным причинам, вышли из организации.
     Покушение на Столыпина тоже не подвигалось вперед. Наблюдающий состав 
попрежнему отмечал каждый выезд Столыпина к царю, но попрежнему не было 
возможности приступить к покушению. Только попытка открытого нападения на 
премьерминистра, в момент его выхода из Зимнего дворца, давала некоторую 
надежду на успех. Но и от этой попытки нам пришлось отказаться. Этому было 
несколько причин.
     Вопервых, нам не было в точности известно, когда именно Столыпин садится 
в катер, вернее, время его выхода из дворца было неопределенно. Следовательно, 
нападающая группа должна была с бомбами в руках ожидать его выхода 
неопределенное время именно в тех местах, где была сосредоточена охрана: на 
Дворцовой набережной, на Мойке и на Миллионной. Было более, чем вероятно, что 
нападающие будут заблаговременно замечены филерами.
     Во вторых, даже в случае, если бы нападающие обманули бдительность охраны, 
нападение с трудом могло увенчаться успехом:
     Столыпин выходил из подъезда дворца и, перешагнув через тротуар Зимней 
канавки, спускался к катеру. При первом выстреле он мог повернуть обратно в 
подъезд и скрыться в неприступном Зимнем дворце. Помешать этому мы не могли.
     Азеф устроил собрание членов организации в Териоках, и на собрании этом 
было решено, по вышеуказанным мотивам, дело Столыпина временно прекратить. Я 
оставался в Гельсингфорсе, где за мной было учреждено неотступное наблюдение. Я 
не знал причин этого наблюдения и объяснял его своей случайной встречей на 
улице с арестовавшим меня в Севастополе агентом охранного отделения Григорьевым.

     Тогда же произошел следующий случай.
     Сулятицкий, наблюдая, в качестве торговца яблоками, на Дворцовом мосту за 
выездами Столыпина, был сперва арестован и отведен в участок, а затем — в 
охранное отделение. Там его подвергли подробному допросу. Он объяснил, что он 
крестьянин такойто губернии, такогото уезда и волости, приехал в Петербург 
искать работы и, не найдя ее, принялся за торговлю в разнос; на все остальные 
вопросы он отзывался непониманием. В охранном отделении усомнились, однако, в 
подлинности его паспорта, если не в правдивости его слов. В сопровождении 
одного городового его отправили к мировому судье — он подлежал высылке на 
родину для удостоверения его личности. Из камеры мирового судьи Сулятицкий 
бежал.
     Азеф отнесся к этому рассказу с таким же недоверием, как некогда я — к 
рассказу Арона Шпайзмана. Оставшись со мной наедине, он сказал:
     — Мне рассказ Малютки (Сулятицкого) не нравится… Правда ли все это?
     Я знал Сулятицкого. Я ни на минуту не усомнился в правдивости его слов, я 
был убежден, что Сулятицкий не может сказать неправды. Я сказал об этом Азефу.
     Азеф покачал головой.
     — Ты его знаешь… Конечно… Но как ты знаешь его? Разве самые честные люди 
не становились провокаторами? Мало ли таких примеров? Разве ты можешь 
поручиться за Малютку?
     Я был оскорблен за Сулятицкого. Я решительно и резко сказал, что я ручаюсь 
за него так же, как за себя.
     Азеф ответил лениво, едва роняя слова:
     — Ты ручаешься, а я всетаки ему не верю. Арестовали… Привели в участок… К 
судье… Бежал… Чтото не ладно. Я снимаю с себя за него ответственность.
     — Я ответил, что целиком принимаю эту ответственность на себя.
     Азеф умолк. Потом он сказал:
     — Ты не успокоил меня, я всетаки не верю Малютке… Но оставим это… Как 
вести дальше дело?
     Я сказал, что для меня нет сомнений, что организация в полном параличе. Я 
повторил затем Азефу то, что говорил Гоцу: что, по моему мнению, единственный 
радикальный способ укрепить организацию и поднять террор на надлежащую высоту 
заключается в применении к нему технических изобретений. Я сказал также, что мы 
оба устали и не можем с прежним успехом вести дела, ибо наша усталость, 
несомненно, отражается на их ходе.
     Азеф, выслушав меня, согласился со мной:
     — Да, — сказал он, — я тоже думаю так. Нам следует заявить центральному 
комитету, что мы не можем больше руководить боевой организацией.
     Через несколько дней состоялось второе заседание центрального комитета, 
посвященное специально вопросу о боевой организации. На заседании этом 
присутствовали, кроме Азефа и меня, товарищи: Натансон, Чернов, Аргунов, Слетов,
 Крафт и Ракитников. Я говорил от имени своего и Азефа. Я подробно указал на 
все недостатки принятого метода боевой работы, на неудачи покушений на Дурново 
и Столыпина. Я заявил, что, по моему мнению, наружное наблюдение бессильно 
против специальных мер предосторожности, принимаемых министрами; что Дурново 
был неуловим, а Столыпин путешествует по воде; что открытое нападение, по типу 
максималистов, для нас недоступно, ибо организация построена на наружном 
наблюдении, лишена подвижности, лишена также и боевой инициативы; в наблюдающий 
состав, естественно, отбираются люди выносливые, терпеливые и пассивные; люди 
же активной инициативы и революционной дерзости, не находя себе применения в 
боевой организации, уходят к максималистам. Я сказал также, что виной этому —