| |
меня только одна мысль - благословить вас".
После брака снохи Гюго стал более свободен в своих действиях. И он
злоупотреблял этим, хотя ему было уже семьдесят пять лет. Однако он
прекрасно сознавал все беды, ожидающие влюбленного старика. Недаром он
задумал написать комедию "Развращенный Филемон", оставшуюся в виде
наброска, в котором безжалостно высмеивал себя самого. Филемона нисколько
не удерживала скорбь нежной Бавкиды, он поддался колдовскому очарованию
молодой Аглаи.
Взамен старухи юная девица!..
Не солониной, а свежинкой насладиться.
Отведать булки вместо сухаря!
О, как чарует новая заря!
Все кончено, старуха, прочь ступай!
О, Господи, какой я шалопай!..
Возвратившись домой после распутства, Филемон нашел Бавкиду мертвой от
нищеты и горя. В отчаянии он попытался найти себе убежище у своей
возлюбленной, но Аглая жестоко посмеялась над старым воздыхателем,
бормотавшим меж приступов кашля: "Люблю тебя". Конец сценария: "Над
стариком опускается тьма ночная. Это дьявол, дьявол, искуситель людей,
опьянил его любовью, приняв образ Аглаи. Бавкида же была его ангелом. Все
это говорится в заключительной сцене среди небесной лазури, после
смерти..."
По этой суровой концовке видно, что Филемон осуждал себя. Душа не
прощала "гнусных плотских утех". К тому же они были утомительны даже при
такой телесной мощи, как у Гюго. "Первое предупреждение, gravis cura"
[серьезная тревога (лат.)], - заносил он в свою записную книжку.
30 июня 1875 года:
"У меня было странное явление внезапной потери памяти. Оно длилось
около двух часов..."
Он изнурял себя также литературной и общественной деятельностью: издал
"Историю одного преступления", которую считал более актуальной, чем
когда-либо, поддерживал кандидатуру Жюля Греви, выступал с красноречивой
хвалой Вольтеру на празднествах по случаю столетия со дня его смерти,
председательствовал на международном литературном конгрессе. Это было
слишком много даже для Титана. В 1878 году, в ночь с 27 на 28 июня, в
ужасную жару, после обильного обеда и яростного спора с Луи Бланом по
поводу торжеств в честь Вольтера и Руссо, у него случилось легкое
кровоизлияние в мозг - речь стала затрудненной, движения неверными. Но он
быстро пришел в себя и уже на другой день, несмотря на уговоры, всех
домашних, хотел было отправиться к Alba на набережную Турнель. "Дорогой
мой, любимый мой, - писала ему Жюльетта в пятницу, 28 июня в семь часов
вечера, - ты мне показался... несколько утомленным..." Два доктора - Алике
и Сэ, - с тревогой наблюдавшие за ним весь день, дали ему понять, что
впредь он должен отказаться от всяких плотских радостей. "Но, господа, -
наивно сказал Гюго, - согласитесь, что природа должна была бы
предупредить!" Бавкида-Жюльетта умоляла его поскорее уехать на Гернси, он
в конце концов сдался, и 4 июля они уехали.
На острове он быстро оправился. Но алчные нимфы продолжали ему писать
через посредничество Поля Мериса. Жюльетта, которая на этот раз жила в
"Отвиль-Хауз", видела, как после получения почты Гюго рассовывал по
карманам конверты. В своих ежедневных "писулечках-каракульках" она
заклинала его соблюдать свое достоинство.
20 августа 1878 года:
"Гордое преклонение души моей перед тобою относится к божественной
твоей сущности, а вовсе не к грубому идолу животной любви и циничного
распутства, которым ты не можешь быть. Твоя ослепительная всемирная слава
озаряет и твою личную жизнь. Заря твоей жизни была чиста, надо, чтобы ее
сумерки были достойны уважения, были священны. Ценой оставшихся мне дней
жизни я хотела бы уберечь тебя от ошибок, недостойных твоего гения и
твоего возраста..."
Он дулся, отвечал резко и дал ей прозвище классная дама. Но как она
может, спрашивал он, принимать всерьез письма "сумасшедших истеричек"? "Я
чувствую, что моя душа неразрывно связана с твоей душой", - писал он ей.
Но Жюльетта, ожесточившаяся, униженная, раздраженная, проявляла тогда
"особую озлобленность". "Для нее все становилось предлогом для ссоры, даже
на Гернси, - говорит Жуана Леклид, жена секретаря Виктора Гюго. - Эта
женщина, которая пошла бы на смерть ради него, с каким-то удовольствием
наносила ему булавочные уколы... В результате этих вечных ссор больной
поэт находился в нервном, раздраженном состоянии и изливал его на близких
к нему людей... Однажды утром произошло крупное объяснение по поводу
письма, присланного их бывшей горничной. Госпожа Друэ вскрыла письмо,
засим последовали слезы и скрежет зубовный... Едва все стихло, разразилась
новая буря по поводу "мешочка", обнаруженного в тайнике рабочего кабинета,
куда госпожа Друэ частенько вторгалась и все переворачивала там вверх
|
|
