для меня тем, что Вы есть, если бы я не сообщил Вам первой о  его  смерти.
Он любил Вас и восхищался Вами более, нежели кем-либо другим..."

  Она могла выразить свое сочувствие только  много  позже,  по  окончании
военных действий.

  Жорж Санд - Дюма-сыну, Ноан, 16  апреля  1871  года:  "Вам  приписывают
следующие слова о Вашем отце: "Он умер так же как жил - не заметив этого".
Не зная, что Вы это сказали или что это вкладывают в Ваши уста, я написала
в "Ревю де Де Монд": "Он был гением жизни, он не почувствовал смерти". Это
то же самое, не правда ли?.."

  Дюма-сын - Жорж Санд, 19 апреля 1871  года:  "Слова  эти  подлинные.  Я
написал их Гаррису и вспоминаю о том, что они принадлежат мне лишь потому,
что наши мысли - Ваши и мои - совпали,  хотя  и  в  разных  выражениях.  Я
постараюсь найти здесь (или если не найду в Дьеппе, то выпишу из  Лондона)
Вашу статью о моем отце. Вы понимаете, что мне не терпится  ее  прочитать.
Как это Вам не пришла в голову добрая мысль послать мне ее?  Или  хотя  бы
сообщить дату ее опубликования? Меня очень мало  трогает  мнение,  которое
может высказать г-н де Сен-Виктор или какой-нибудь другой насмешник о моем
отце (чьих книг он, вероятно, не читал), но Ваше суждение для  меня  очень
ценно. Быть может,  и  я  когда-нибудь,  отринув  свои  сыновние  чувства,
выскажу то, что думаю про этого необыкновенного, исключительного человека,
для которого у современников нет мерила, этого  своего  рода  добродушного
Прометея, которому удалось обезоружить Юпитера и насадить его  коршуна  на
вертел. Здесь нашелся бы интереснейший материал  для  изучения  вопроса  о
смешении рас, любопытнейший феномен для  анализа.  Вправе  ли  я  заняться
таким физиологическим исследованием? Об этом можно будет судить,  когда  я
его сделаю. Если оно окажется  удачным,  убедительным,  полезным,  я  буду
оправдан, в противном случае меня осудят. Пока что я читаю  и  перечитываю
его книги, и я  раздавлен  его  воодушевлением,  эрудицией,  красноречием,
добродушием,   его   остроумием,   милосердием,   его   мощью,   страстью,
темпераментом, способностью поглощать вещи и даже людей, не подражая им  и
не обкрадывая. Он всегда ясен, точен, ослепителен, здоров, наивен и  добр.
Он никогда не проникает глубоко  в  человеческую  душу,  но  у  него  есть
инстинкт, заменяющий ему наблюдение, и некоторые его  персонажи  испускают
шекспировские крики. Впрочем, если он и не погружается в глубину, то часто
воспаряет к высотам  идеала.  И  какая  уверенность,  какое  стремительное
движение, какая восхитительная композиция, какая перспектива! Каким свежим
дыханием овеяно все это,  какое  разнообразие  всегда  безошибочно  точных
тонов!
  Приглядитесь-ка: герцогиня  де  Гиз,  Адель  д'Эрве,  госпожа  де  При,
Ришелье, Антони, Якуб, Буридан, Портос, Арамис и "Путевые  впечатления"...
И все и  всегда  увлекательно!  Кто-то  однажды  спросил  меня:  "Как  это
получилось, что ваш  отец  за  всю  жизнь  не  написал  ни  одной  скучной
строчки?" Я ответил: "Потому что ему это было бы  скучно".  Он  весь,  без
остатка, перевоплотился в слово.  На  его  долю  Выпало  счастье  написать
больше, чем кто бы то  ни  было   счастье  всегда  испытывать  потребность
писать для того, чтобы воплотить самого  себя  и  стольких  других  людей,
счастье писать всегда только то, что его увлекало. Во время  Ваших  ночных
бдений дайте себе труд прочесть то, чего  Вы,  вероятно,  никогда  еще  ни
читали: "Путешествие по России и Кавказу". Это чудесно! Вы проделаете  три
тысячи  лье  по  стране  и  по  ее  истории,  не  переводя  дыхания  и  не
утомляясь... Вас всего трое в этом веке: Вы,  Бальзак  и  он.  А  за  вами
больше нет, да и не будет никого!.."

  Еще одна женщина после войны великодушно  отозвалась  о  нем:  то  была
Мелани Вальдор, пережившая на сорок лет все "сломанные герани".

  Мелани Вальдор - Дюма-сыну, Фонтенбло, 20 апреля 1871  года:  "Когда  я
думаю о твоем отце, которого я никогда не  забуду,  я  неизменно  думаю  о
тебе, мой дорогой Александр. Я увезла с собой два  твоих  письма,  которые
очень взволновали меня, проникли мне в самую душу, - в особенности то, что
от 18 октября, столь прекрасное по своей простоте  и  правдивости,  что  я
часто его перечитываю, стремясь мысленно вновь очутиться с твоим отцом и с
тобой - с теми, кого я никогда не переставала любить.
  Я знаю, ты веруешь в потустороннюю жизнь и изучил много священных книг.
В них только и можно почерпнуть силу и утешение на долгие времена...  Если
жил когда-либо человек неизменно добрый и сострадательный, то это был, без
сомнения,  твой  отец.  Только   его   талант   мог   сравниться   с   его
доброжелательностью и  неизменной  готовностью  помогать  другим.  Господь
благословил  его,  ниспослав  ему  в  час  тяжких  бедствий  для   Франции
безмятежную кончину  в  кругу  его  детей.  Он  не  изведал  безграничной,
неутешной скорби - смерти существа, которому он дал жизнь.
  Прощай, дорогой мой сын. Я еще очень слаба и не позволяю  воспоминаниям
увлечь меня. Когда же мы сможем без страха вернуться в Париж? Хочу, чтобы,
дожидаясь этого более или менее отдаленного времени, ты знал,  что  видеть
тебя и говорить с тобой будет для меня почти материнской радостью.
  Твой старый и самый искренний друг, М.Вальдор".