лучше... Если он поправится настолько, что сможет читать  присылаемые  ему
письма, я Вас извещу об этом... Я перешлю Вам его ответ.
  Так как Вы любите моего отца, мадемуазель, само собой разумеется, что я
приложу все усилия, чтобы сделать Вам приятное".

  Вскоре больной почти перестал говорить. Он не страдал,  он  чувствовал,
что его любят, и больше ничего не желал. В хорошую погоду его  вывозили  в
кресле на Пляж, и он целыми днями молча смотрел на море, которое в блеклом
свете зимнего солнца сливалось на горизонте с серым облачным небом.
  Время от  времени  какое-то  произнесенное  им  слово,  какая-то  фраза
показывали, что он думает о смерти. "Увы! - говорил он. - Я  принадлежу  к
тем обреченным, которые, уходя, прощаются навеки". О чем он думал, когда к
ногам его подкатывала  зеленая  волна?  Быть  может,  о  своих  героях,  о
Мушкетерах и Сорока Пяти, о Буридане и Антони, об  актерах,  игравших  его
пьесы - о Дорваль и Бокаже, о Фредерике  Леметре  и  мадемуазель  Жорж,  о
мадемуазель Марс и Фирмене  быть может, о пыльной  канцелярии  Пале-Рояля,
где, случайно раскрыв книгу, он нашел сюжет  для  своей  первой  пьесы   о
маленькой комнатке, где он любил Катрину Лабе   о  лесах  Вилле-Коттре,  о
первой подстреленной дичи, о  крытой  шифером  островерхой  колокольне,  о
генерале Дюма - опальном герое, обезоруженном великане  быть может, о  том
дне, когда он скакал верхом на сабле Мюрата.

  Александр Дюма-сын - Шарлю Маршалю: "Дорогой друг! В ту  минуту,  когда
прибыло Ваше письмо, я собирался писать Вам, чтобы  сообщить  о  постигшем
нас несчастье, неизбежность которого стала ясна  нам  еще  несколько  дней
назад. В понедельник, в десять часов вечера, мой отец скончался, вернее  -
уснул, так как он совершенно не страдал. В прошлый понедельник, днем,  ему
захотелось лечь  с этого дня он больше не хотел, а с четверга уже  не  мог
вставать. Он почти беспрерывно спал. Однако когда мы обращались к нему, он
отвечал ясно, приветливо улыбаясь. Но  с  субботы  отец  стал  молчалив  и
безразличен. С этого времени он всего один-единственный раз проснулся, все
с тою же знакомой Вам улыбкой, которая ни  на  секунду  не  покидала  его.
Только смерть могла стереть с  его  губ  эту  улыбку.  Когда  он  испустил
последний вздох, черты его застыли в непреклонной суровости.
  Разум, даже остроумие не изменили  ему  до  конца.  Он  высказал  много
интересных мыслей -  я  спешу  сообщить  Вам  некоторые  из  них,  ибо  Вы
используете их наилучшим образом. Хочу дать Вам  представление  о  желании
шутить, которое не покидало его. Однажды, поиграв с детьми  в  домино,  он
сказал: "Надо бы что-нибудь давать детям, когда  они  приходят  играть  со
мной, - ведь это  им  очень  скучно".  Живущая  у  нас  русская  горничная
преисполнилась нежности к этому тяжелому больному, неизменно улыбчивому  и
доброму, который был беспомощен, как ребенок. Однажды моя  сестра  сказала
отцу: "Аннушка находит тебя очень красивым". - "Поддерживайте  ее  в  этом
мнении!" - ответил он.
  Наконец он произнес едва ли не самые прекрасные  и  поэтические  слова,
которые только можно сказать, - они относились к Ольге, она часто навещала
его. Вы замечали, что она немного напоминает  "Святую  деву"  Перуджини  -
длинные платья, тонкие руки и наша малышка, которую она  обычно  водит  за
собой или носит на руках, еще усиливают  сходство,  это  и  прежде  всегда
поражало моего отца, и он соблюдал по отношению к Ольге  церемонную,  даже
почтительную вежливость. В один прекрасный  день,  когда  он  дремал,  она
зашла к нему, но, увидев, что  он  спит,  удалилась.  Он  открыл  глаза  и
спросил: "Кто там?" - "Это  Ольга",  -  сказала  ему  моя  сестра.  "Пусть
войдет!" - "Ты любишь Ольгу?" - "Я почти не знаю ее, но ведь девушки - это
свет".
  Всякий день он находил веселые или трогательные слова в духе тех, что я
только что Вам сообщил. Недавно я спросил его: "Хочется тебе работать?"  -
"О  нет!"  -  ответил  он  с  выражением,  на  которое  ему  давало  право
воспоминание о том, сколько пришлось ему работать в течение сорока лет.
  Вот,   друг   мой,   некоторые   подробности,   которыми   Вы    можете
воспользоваться, если будете говорить о нем...  Они  послужат  ответом  на
распространившиеся слухи о размягчении этого могучего  мозга,  который  не
требовал больше ничего, кроме покоя. Отец отдыхал на лоне природы и в лоне
семьи, видя перед собой безбрежное море и безбрежное небо, а вокруг себя -
детей. Он по-настоящему  любил  Колетту.  Наконец-то  он  чувствовал  себя
счастливым в этой  покойной  и  уютной  обстановке,  которая  столь  редко
встречалась ему в его рассеянной и расточительной кочевой  жизни,  что  он
наслаждался ею всем своим существом... Нам сообщили, что пруссаки  сегодня
вступили в Дьепп! Итак, он жил и умер в историческом романе.
  ...Пишу Вам эти  несколько  слов  впопыхах  перед  отпеванием,  которое
состоится в маленькой Невильской церкви, недалеко от  Дьеппа,  сегодня,  8
декабря, в одиннадцать часов. Временно он будет покоиться там".

  Микаэла узнала о смерти своего отца в марсельском пансионе из беседы за
табльдотом. Она залилась  слезами   мать  одела  ее  в  траур.  Жорж  Санд
находилась в Ноане, отрезанная от Нормандии немецкой армией. Тем не  менее
ее "младший сыночек" попытался известить ее.

  Дюма-сын - Жорж Санд, Пюи, 6 декабря 1870  года:  "Мой  отец  скончался
вчера, в понедельник, в десять часов вечера, без мучений. Вы  не  были  бы