"- В драме, - сказал Дюма консулу, - когда  какой-нибудь  персонаж  уже
полностью использован, когда его роль исчерпана, закончена, от него  ловко
избавляются - его уничтожают. Как раз это мы и собираемся сделать...
  - Но когда вы прогоните пьемонтцев, кто же сядет на их место?
  - Мы, дорогой мой, мы!
  - Кто это мы?
  - Гарибальди...
  - Но что вы сделаете с Италией?
  - Мы, дорогой мой, организуем в Италии федеративную республику".

  Жорж  Санд,  чувствуя,  что  он  несчастен,  предложила  ему   приехать
отдохнуть в Ноан   папаша  Дюма  прислал  ей  мрачное  и  пессимистическое
письмо-отказ.

  Дюма-сын - Жорж Санд, 12 сентября 1862 года: "Право же, мой  отец  стал
капризен. Что заставило его так измениться? Вы, дорогая  матушка,  сделали
больше, чем могли, и быть может, все сложилось к лучшему. Бог  знает,  что
натворила бы эта дикая птица в Вашем воробьином  гнезде.  Оставьте  его  в
покое. Он вернется к нам, когда ему подобьют крыло.
  Что касается нашего друга Гарибальди, то в прошлом году я писал  Дидье:
"Я, право же, боюсь, как бы мой герой не полинял". Я не ошибся. Между нами
говоря, он не из того теста, из которого сделаны  поистине  великие  люди.
Люди, возрождающие общество  с  помощью  шпаги,  не  столь  речисты.  "Бог
толкает меня", - говорил Аттила и шел вперед. Этот же, едва добравшись  до
какого-нибудь балкона, сразу начинает произносить  речи,  а  любой  листок
бумаги побуждает его написать прокламацию.  Это  поэма  Данте,  оконченная
Вьенне. Ради его (Гарибальди) доброго имени я хотел  бы  думать,  что  эта
развязка была заранее обусловлена с Виктором-Эммануилом и  что  он  сказал
королю: "Я слишком много говорил. Я слишком много обещал. Я вынужден  идти
вперед. Арестуйте меня с оружием в руках, помешайте мне зайти еще дальше".
Они дадут друг другу честное слово  Гарибальди получит  какой-нибудь  лен
из него сделают итальянского Абд-эль-Кадера, и все будет кончено.  Бог  не
допустит, чтобы он кончил публикацией своих "Воспоминаний" с  предисловием
Жюля Леконта! Впрочем, я за это не поручусь..."

  Увы! Неблагодарность - распространенный порок. Народ Неаполя,  забыв  о
щедрой помощи Александра Дюма, устроил  демонстрацию  перед  его  дворцом,
выкрикивая: "Прочь, чужеземец! Дюма -  в  море!"  Добрый  великан  залился
слезами: "От Италии я не ждал такой неблагодарности". Но пять минут спустя
вновь  принялся  философствовать.  "Требовать  от   человеческой   природы
благодарности, - заявил он, - все  равно,  что  пытаться  заставить  волка
стать травоядным". После того как Гарибальди  передал  Неаполь  и  Сицилию
Виктору-Эммануилу II, Дюма установил, что в окружении короля не  видно  ни
одной красной рубашки. Те, чьими руками все было сделано, оказались  не  в
чести. Так бывает всегда.
  В октябре 1862 года Дюма начал соблазнять другой проект - грандиозный и
химерический. Некий князь  Скандербег,  президент  Греко-Албанской  хунты,
написал ему из Лондона, прося его сделать для Афин  и  Константинополя  то
же, что он сделал для Палермо и Неаполя. Речь  шла  всего-навсего  о  том,
чтобы изгнать турок из Европы. Дюма предоставил в  распоряжение  "Девятого
крестового похода" свою шхуну "Эмма" и  те  деньги,  которые  у  него  еще
оставались. Взамен  он  был  произведен  в  чин  "суперинтенданта  военных
складов  христианской  армии  Востока".  Титул  столь  же  лестный,  сколь
эфемерный, ибо князь Скандербег оказался обыкновенным жуликом.
  Максим дю Кан, гостивший  в  то  время  у  Дюма  в  палаццо  Чьятамоне,
восхищался наивным долготерпением этого по-детски добродушного  геркулеса,
его неизменно улыбающимся лицом, его большой  головой,  увенчанной  копной
курчавых седеющих волос. Дюма продолжал раскопки в Помпее. "Вот увидите, -
заверял он Максима дю Кана, - сколько мы там  найдем.  Ударом  заступа  мы
извлечем из  мрака  всю  античность".  Но  в  конце  концов  и  он  устал.
Гарибальди  уехал  из  Неаполя   местные  жители  не  простили  Дюма   его
благодеяний, Он решил вернуться  в  Париж.  Несмотря  на  все  ее  фокусы,
Франция вовсе не так уж плоха. Сойдя с поезда в десять часов вечера, после
недельного путешествия, Дюма попросил сына отвезти его в Нейи, к их  другу
поэту Теофилю Готье.
  - Но, папа, уже поздно, и ты ведь устал с дороги!
  - Кто, я? Я свеж, как роза.
  Готье уже спал. Дюма принялся громко звать его. Добряк Тео показался  в
окне и запротестовал.
  - У нас уже все легли спать! - сказал он.
  - Бездельники! - заявил Дюма. -  Разве  я  когда-нибудь  ложусь  в  это
время?
  Проболтали до четырех часов утра, затем Дюма-сыну, вконец  измученному,
удалось пешком увести отца к себе, на Елисейские Поля. Все то  время,  что
они шли по проспекту Нейи и  проспекту  Великой  Армии,  отец  без  умолку
говорил. Они добрались до дому в шесть часов утра. Дюма  сразу  потребовал
лампу.
  - Лампу - для чего?
  - Чтобы ее зажечь: я собираюсь сесть за работу.