отделяет нас 
от них! " Тревога угнетала его, и однажды, вне себя от отвращения и усталости, 
он воскликнул: "Я 
больше не буду писать картин! "
       "Мадам Ренуар, вязавшая солдатский шарф, приподняв очки, взглянула на 
мужа, но 
ничего не сказала; подавив вздох, она снова склонилась над работой. Ренуар тоже 

пытался скрыть 
обуревавшую его тревогу. Он вернулся к своей картине и, машинально продолжая 
водить кистью 
- впервые в жизни он работал без увлечения, - притворяясь спокойным, начал 
напевать одну из 
своих любимых мелодий - песенку из "Прекрасной Елены". Но напевал он без 
увлечения".
       С некоторых пор почтальон уже не приносил писем от Пьера и Жана. Ренуар 
поневоле 
опасался самого худшего. Тщетно Ривьер пытался его успокоить. "Мой добрый друг, 

- отвечал 
ему художник, - одни лишь безумцы воображают, будто несчастья случаются только 
с 
другими". 
Никогда еще он не испытывал такого волнения. И все же вопреки тому, что он 
сказал Воллару, он 
продолжал писать. В былые времена, работая, он превозмогал страдания физические,
 
теперь 
работа помогала ему превозмогать страдания моральные, неотступную тревогу. 
Обнаженные 
женщины, цветы, возникавшие под его кистью, были написаны, как и прежде, 
теплыми, 
радостными тонами. Ничто не могло иссушить, замутить источник жизни, сокрытый в 

его душе: 
ни кровавое безумие людей, ни его собственное мучительное шествие к вечной ночи.

       Вести с фронтов день ото дня становились все хуже. Спасаясь бегством из 
районов боев, в 
Париж стекались тысячи несчастных, растерянных людей. Они рассказывали о 
расстрелах, 
насилиях, о безвинных жертвах жестокости, о детях, которым отрубали руки, 
выкалывали глаза, о 
женщинах, которым отрезали груди... Вопли: "Вперед, в Берлин! Мы им покажем!", 
раздававшиеся в дни мобилизации, смолкли. Вражеская армия наступала. Уже 
казалось: 1914 год 
повторит 1870-й. Опасаясь новой осады и, возможно, новой Коммуны, десятки тысяч 

людей 
покидали Париж. Говорили, будто правительство скоро переберется в Бордо. Все 
советовали 
Ренуару уехать. Но он упорствовал: с отчаянной надеждой ждал он писем от 
сыновей 
- если он 
покинет Париж, письма не скоро попадут к нему. Когда немцы оказались в сорока 
километрах от 
Парижа, паника достигла предела. В ночь со 2-го на 3 сентября правительство 
покинуло столицу. 
На другой день германские монопланы "Таубе" сбросили несколько бомб. Они не 
причинили 
столице большого вреда, но Ренуар все же решил уехать. Если возьмут Париж, 
лучше 
уж быть в 
Кане. И художник в тот же день выехал автомобилем в Мулен.
       Спустя сорок восемь часов военный губернатор Парижа Галлиени атаковал 
германскую 
армию с фланга. Генерал Жоффр начал широкое наступление на Марне. Враг был 
сломлен и начал 
отступать.
       В Кань почти одновременно пришла весть об этой победе и о том, что Пьер, 

серьезно 
раненный в Лотарингии, отправлен в госпиталь Каркассонна.
       Как ни огорчила Ренуара эта весть, все же он испытал некоторое 
облегчение. По крайней 
мере Пьер жив, и, возможно, рана спасла его от других бед - ведь теперь его 
вряд 
ли пошлют 
назад, на фронт. Но что с Жаном? Вестей от него по-прежнему не было, и тревога