предметы, 
некогда волновавшие нас. Моне поздравил Ренуара, а Ренуар в свою очередь принял 

"розетку", 
"кружочек", как он его называл, весьма рассеянно, может, с некоторой толикой 
фрондерской 
насмешки. Ни тот ни другой уже не придавали этим вещам прежнего значения, 
относясь к ним с 
одинаковым равнодушием. Это равнодушие дарует опыт, который учит человека 
видеть 
мир 
таким, какой он есть, с его хаосом, со всеми его несуразностями и бессмыслицей.
       Но разве не странно, что "розеткой" Ренуара наградил не департамент 
изящных искусств, 
некогда преподнесший ему ленточку кавалера ордена Почетного легиона, а 
министерство 
торговли и промышленности? Чем объяснить это странное обстоятельство? Искусство 

Ренуара 
ныне славилось во всем мире, его картины выставлялись в Дрездене и Будапеште, 
Вене, Лондоне 
и Берлине. И тем не менее власти опасались, что его награждение вызовет ярость 
"академиков". 
Поэтому и был избран подобный окольный путь. Его объясняли тем, что некоторые 
произведения 
Ренуара, демонстрировавшиеся в художественном отделе выставки в Буэнос-Айресе, 
завоевали 
необычайный успех. В дни пребывания Ренуара в Париже, возможно желая чем-то 
сгладить 
необычность процедуры награждения, министр торговли отправился с визитом на 
улицу Шез. 
Художник любезно принял его. "Благодарю вас за этот визит, - сказал Ренуар, - 
он 
придает еще 
большую ценность награде". И то ли всерьез, то ли шутя добавил: "Орден 
Почетного 
легиона по-
прежнему очень ценят иностранцы. Мне будет приятно носить его при встречах с 
ними".
       Выйдя из клиники, Ренуар уехал отдыхать, точнее, работать в Шавиль. "Это 

уникальное 
место для художника! - восклицал он с восторженностью юноши. - Здесь есть пруд, 

вокруг 
пруда - песок, слышите, настоящий песок, и на воде - кувшинки".
       Затем он вернулся в Париж, где Алина уже нашла удобную квартиру, о 
которой он мечтал, 
в доме номер 57-бис, на бульваре Рошешуар, рядом с бывшим цирком Фернандо, ныне 

цирком 
клоуна Бум-Бум-Медрано. У этой квартиры был только один недостаток, правда, на 
взгляд 
Ренуара, весьма серьезный. Вспоминая об этом, он всякий раз задыхался от 
негодования: дом 
другой стороной выходил на улицу, названную именем ненавистного Ренуару 
архитектора, 
уродовавшего все, к чему он ни прикасался, - Виолле-ле-Дюка, реставратора 
собора 
Парижской 
богоматери.
       Ярость эта была несколько показная. Но гнев Ренуара не всегда был 
показным. Ру-
Шампьон, сорокалетний художник, обосновавшийся в Кане, рассказывал, что 
приступы 
его ярости 
были "ужасны". "Когда Ренуар сердился, его было слышно издалека".
       Правда, гнев Ренуара утихал столь же быстро, как и вспыхивал. Он 
ссорился 
с Габриэль, 
которая, обожая "хозяина", всегда поступала лишь как ей вздумается: случалось, 
она не допускала 
в мастерскую людей, чей вид ей не нравился.
       "Знаете, что она выкинула третьего дня? Приходил, говорит, какой-то 
человек, хотел 
непременно видеть вас, но хоть он и подстриг свою бороду и переоделся в 
парадный 
костюм, а я 
все равно его узнала: это был наш полицейский. И я не пустила его к вам! А 
"полицейский" был